Бабушка нашла в лесу коляску… А то, что было внутри, изменило её жизнь навсегда

— Если хоть половина сказанного правда, — сказал он наконец, — то это не подкидыш. Это подмена документов и кое-что куда похуже. Это уголовное дело. Только тут, знаете, одних слов и одной глиняной лошадки мало. Тут следствие нужно, экспертиза, запросы. Это не мой уровень. Тут нужно следственное управление. Но зацепка у нас есть, и зацепка серьёзная. Давайте по порядку.

По порядку вышло долго. Дело передали следователю, молодому, дотошному, звали его тоже Дмитрий.

И в районе их, двух Дмитриев — участкового и следователя, — потом так и различали: который с погонами и который с портфелем. Следователь взялся за дело крепко. Первым делом — экспертиза, генетическая.

У Оксаны взяли кровь, у девочки Соломии, с разрешения опеки, как у ребёнка, чьё происхождение оспаривается, — тоже. Пробы отправили в региональный центр, и потянулись недели ожидания, самые долгие в Оксаниной жизни. Она эти недели прожила в материнской избе, не уезжала.

Днём нянчила Соломию, которую пока по закону не смела назвать дочерью, а звала, как все, Соломией и держала на руках так осторожно, будто боялась спугнуть. А ночами не спала, лежала и слушала детское дыхание за занавеской. Экспертиза пришла.

Вероятность материнства свыше 99 процентов. Иначе говоря, да. Девочка, найденная год назад замерзающей в лесной коляске, была родной дочерью Оксаны и родной внучкой Ганны Богдановны.

Той самой внучкой, которую бабушка, сама того не зная, вынесла на своих старых руках из смертного холода. Но одной экспертизы было мало для того, чтобы посадить виноватых. ДНК доказывала родство, но не доказывала преступление.

Кто унёс ребёнка? Кто подделал свидетельство о смерти? Кто вывез живого младенца за тысячу вёрст и бросил в лесу? Это ещё предстояло размотать. Следователь размотал дело ниточка за ниточкой. Сперва — свидетельство о перинатальной смерти, то самое, что показывали Оксане.

Следователь затребовал его из архива клиники, поднял записи. И тут вылезла первая нестыковка. По документам тело новорождённой было передано для кремации, а урна — родственникам.

А родственники, то есть Маргарита Павловна, взявшая, как помнила Оксана, все хлопоты на себя, никакой урны никуда не сдавали. И та пустая могила на дальнем кладбище оказалась просто холмиком, который кто-то насыпал за деньги без всякого захоронения. Тела не было.

Тела не было нигде, потому что тела не существовало. Ребёнок был жив. Дальше — акушерка.

Та самая испуганная, что при виде Оксаны бледнела и лепетала про своих детей. Следователь вызвал её на допрос. Женщина держалась долго, отпиралась, плакала, а потом сломалась.

Она рассказала, как Маргарита Павловна через посредника предложила ей крупную сумму — годовой, а то и больший заработок, — чтобы та оформила живорождённую девочку как мертворождённую и молчала. Как ей было страшно, как она согласилась, потому что своих детей нечем было кормить, и как потом год не спала ночами. Она отдала следствию то, что берегла как страховку от самой Маргариты Павловны: переписку, записи, имя посредника…