Бабушка нашла в лесу коляску… А то, что было внутри, изменило её жизнь навсегда

И осенью, когда лес уже совсем облетел и по утрам лужи затягивало первым ледком, 68-летняя Ганна Богдановна привезла из района домой, в свой старый пятистенок у реки, крошечную Соломию под временную опеку с испытательным сроком, под приглядом всей деревни.

И глиняный двуглавый конёк, найденный в коляске, встал на полку в горнице, отдельно от прочих, у самого края, будто часовой. Первая зима с Соломией далась им нелегко. Кто ж не знает, каково это: грудной ребёнок в доме, а тут ещё старуха под 70 да девчонка-подросток вместо матери.

Ночи напролёт то одна, то другая вставали к люльке. То живот у Соломии, то зубик режется, то просто раскричится под утро без всякой причины, как это водится у младенцев. Ганна Богдановна, всю жизнь встававшая до петухов, к утру валилась с ног, но не жаловалась.

А Олеся — Олесе 13 лет — оказалась нянькой прирождённой. Научилась и пеленать, и смесь разводить точь-в-точь по мерке, и купать в корыте, придерживая ладонью мокрую головку, и укачивать так, что Соломия засыпала у неё на руках быстрее, чем у бабки. Школу девочка не бросила.

Ездила в район на неделю, жила там у дальней родни, а на выходные возвращалась и с порога кидалась к люльке. Деревня не оставила их. Катерина-коровница носила творог.

Старухи вязали Соломии кофточки да носочки из овечьей шерсти. Мужики, что зимой без дела, залатали наконец крышу над детской половиной и сложили Ганне Богдановне у крыльца поленницу до весны, чтоб старой не таскать дрова по морозу. А смесь, витамины, детские снадобья — на это шли теперь деньги от игрушек, те самые, что приходили на карту от городских покупателей.

Пенсия да пособие на подопечного ребёнка — тоже подспорье, хоть и назначили его не вдруг, а лишь через два с лишним месяца после всех бумаг, так что первое время выкручивались на своё. А в середине зимы приехали из опеки проверять, как живётся найдёнышу под опекой. Вот тут-то и стало страшно.

Приехала не одна Ирина, к которой Ганна Богдановна уже притерпелась, а с ней ещё какая-то строгая дама из регионального управления, с папкой и с поджатыми губами. И эта дама, едва войдя, стала оглядывать избу так, будто искала, к чему придраться. И придирки нашлись.

И печь-де старая, недолго до пожара. И полы холодные, ребёнку вредно. И главное — возраст.

— Вам почти семьдесят, — говорила дама, листая бумаги. — Случись с вами что? И куда ребёнок? Обратно в систему? Так, может, сразу и решить вопрос по-человечески: отдать девочку в семью помоложе, покрепче, покуда не поздно и покуда дитё не прикипело?

У Ганны Богдановны потемнело в глазах. А Соломия, Соломия, будто чуя беду, потянулась в этот самый миг с рук Олеси к старухе, залопотала «ба-ба-ба» и уцепилась ручонками ей за платок.

И региональная дама замолчала на полуслове. И даже строгая Ирина отвернулась к окну.

— Прикипело, — сказала Ирина тихо, ни к кому не обращаясь. — Куда уж больше.

Обошлось. Отписались, что условия удовлетворительные, что развитие ребёнка соответствует возрасту, что отрыв от привычной среды нанесёт вред.

Но Ганна Богдановна с той поры затвердила одно: держаться надо крепко, комар носу не подточи, потому что отнять отнимут в один час, а вырастить — растить восемнадцать лет. А по весне слегла она сама…