Бабушка нашла в лесу коляску… А то, что было внутри, изменило её жизнь навсегда
Скрутила её нежданно. То ли надорвалась, таская воду да дрова, то ли сердце сдало от вечной тревоги. Ольга послушала, покачала головой, велела в район, в больницу.
И там, на койке, глядя в белый потолок, Ганна Богдановна впервые испугалась не за себя, а за Соломию. Помри она — и права-то региональная дама! Куда дитё? В казённый дом? После того, как вынесла его из смерти на своих руках, обратно в сиротство?
— Не помирай, бабуль, — сказала Олеся, сидя у койки и держа её сухую руку в своих. — Не смей, мы без тебя пропадём. И Соломия пропадёт. Ты живи, а работать я буду. Я всё смогу.
И старуха то ли от лекарств, то ли от этих слов поднялась. Отлежалась, отпилась Ольгиными травами да районными таблетками и через две недели уже ковыляла по избе, а через месяц снова села за глину. Но с той поры в ней поселилась глухая, сосущая мысль.
Она стара, а девочка мала. И между этими двумя сроками — пропасть, которую надо как-то перешагнуть. И ни отца у девочки, ни матери, никого во всём белом свете, кроме старой бабки да девчонки-подростка.
Так думала Ганна Богдановна, не зная, что мать у Соломии есть, что мать эта жива и что мать эта — её собственная, ушедшая 20 лет назад дочь, которая в это самое время за тысячу вёрст оплакивала умершего ребёнка, не ведая, что дитя её живёт и растёт в родном материнском доме. А за много сотен вёрст от этих лесов в большом городе в ту самую пору жила, если это можно было назвать жизнью, женщина по имени Оксана. Ей было под сорок, и была она всё ещё красива той поздней, горькой красотой, что достаётся женщинам, которые слишком много заплатили за неё.
20 лет назад она уехала из деревни, чтобы жить по-человечески, и, надо сказать, немало в этом преуспела. Выучилась, устроилась, обжилась в городе, сносно говорила по-иностранному, носила хорошие вещи и давно уже не месила глину и не доила коров. Но человеческого счастья, за которым ехала, так и не нашла.
Мужчины были и уходили, работа была и надоедала. А годы шли, и всё чаще, по ночам, лёжа без сна в чистой городской квартире, она вспоминала запах сухих трав в материнских сенях, и печной дым, и молчаливое войско глиняных зверей на полках, и мать, старую, упрямую, с руками в засохшей глине, которой она за 20 лет не написала и десяти писем. А потом она встретила Романа.
Он был из тех, кого называют состоятельными людьми. За ним стояли семейное дело, деньги, связи и мать, Маргарита Павловна, вдова, женщина стальная, державшая и сына, и всё их богатство в кулаке. Роман был мягок, обходителен, немного слаб, и Оксана, которой шёл уже четвёртый десяток, влюбилась в него, как девчонка, отчаянно, наотмашь, с той последней, всё понимающей и на всё готовой любовью, что случается у женщин на краю бездетной старости…
