Бабушка сразу сказала Оле, что жених ей не пара, но настоящую причину девушка поняла только на даче у свёкров

После обеда Степан Григорьевич предложил Андрею пройти в дальний угол участка — показать место, где весной собирался сделать новую грядку. Оба ушли по дорожке за яблони. Оксана Петровна начала убирать со стола и снова не подпустила Дарину.

— Сиди, отдыхай. Ты у нас гостья.

Дарина осталась на террасе одна. За стеклом виднелся сад: идеальные дорожки, ровный газон, яблони с табличками, грядки, подготовленные к зиме. Всё было красиво, правильно, выверено. И от этого почему-то становилось неуютно. Как в комнате, где безупречно расставлена мебель, но забыли прорубить окно.

Она не знала ещё, что день не закончился. Что насос на крюке, слово «переборчивый», проверяющий взгляд Андрея — всё это было не отдельными странностями, а первыми штрихами к рисунку, который вот-вот проявится целиком.

Из сада донёсся голос Степана Григорьевича. Он не кричал. Даже не повышал тона. Но в его ровности было что-то такое, что Дарина сразу поднялась. Голос шёл из-за яблонь — твёрдый, отрывистый, холодный.

Она несколько секунд стояла у двери, не решаясь вмешиваться. В чужом доме, на чужом участке легко сделать лишний шаг. Потом всё-таки вышла на дорожку и пошла туда, откуда слышались слова.

У дальнего края участка, там, где забор подходил почти вплотную к старой соседской яблоне, дорожка упиралась в небольшую площадку. За металлическим полотном виднелась широкая, почти облетевшая крона; несколько ветвей переваливались на сторону Литвиных, одна низко тянулась над газоном. Под этой веткой стояли Степан Григорьевич и Андрей. Рядом с ними — девочка лет двенадцати в оранжевой куртке. Одна косичка сбилась на бок, щёки горели красным. Не от холода — от стыда и страха.

Девочка стояла, прижав руки к бокам, и смотрела в землю.

— Я тебя спрашиваю, что ты здесь делала? — произносил Степан Григорьевич тем самым ровным голосом.

— Я… яблоко упало, — еле слышно сказала девочка. — К вам. Я только хотела достать.

— Яблоко упало, — повторил он медленно. — И ты решила, что можно лезть на чужой участок?

— Я не перелезала через забор. Там внизу щель… Я только пролезла за яблоком.

— Чужая территория остаётся чужой, даже если пролезли через щель.

Дарина остановилась в нескольких шагах. Андрей стоял чуть сбоку, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось спокойным. Именно это спокойствие ударило сильнее, чем чужая строгость. Он смотрел не на испуганного ребёнка, а на ситуацию, которую нужно правильно оформить…

У Марты дрожал подбородок, но она изо всех сил пыталась не расплакаться. Эта детская попытка сохранить достоинство в положении, где взрослые уже отобрали у тебя право на простую ошибку, была почти невыносимой. Дарина почувствовала, как в ней поднимается не жалость даже, а острое сопротивление: нельзя так. Нельзя делать из яблока преступление…