Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Деревня, конечно, заметила его визиты. Здесь расстояние между калиткой и слухом измерялось не шагами, а секундами. К концу следующей недели появилась новая версия: городская девчонка, вернувшаяся с позором, теперь окручивает работящего соседа, а тот, бедный, не понимает, во что впутывается.

Дарья Мироновна произнесла это в магазине громко, как будто Олеся была не в очереди у кассы, а за десятки километров. Рядом стояла София Черненко, такая же внимательная собирательница чужих судеб.

— Мужик-то он правильный, — говорила Дарья Мироновна. — Не пьет, руки золотые. А она? Вернулась неизвестно от кого, еще и мать родная к себе не пустила.

— Может, он не все знает, — протянула София.

— Да что там не знать? У нас уже младенцы в колыбели знают.

Олеся положила на прилавок крупу, пакет молока и банку тушенки. Кассирша пробила молча, глядя то на товар, то куда-то мимо. Олеся взяла пакет, дошла до двери и остановилась. Повернулась.

— Дарья Мироновна, — сказала она спокойно. — Вы правы: он работящий и не пьет. Это действительно хорошие качества.

И вышла, не дожидаясь ответа. Снаружи остановилась у стены магазина, выдохнула, только тогда почувствовав, как дрожат пальцы. Потом пошла домой.

В ту ночь она впервые за долгое время писала не чужую работу, а свое. Три страницы в тетради, почти без помарок. Она записала холод старого дома, скрип кровати, тишину, в которой слышно собственные мысли. Записала Дарью Мироновну — точно, без злобы, как персонажа, который сам не понимает, что делает больно. Записала отца с растрескавшимися руками. Записала Назара: его спину у калитки, кружку, поставленную без звука, и фразу про дрова, которая почему-то не выходила из головы.

Потом закрыла тетрадь, погасила лампу и легла. Ребенок толкнулся сначала легко, потом настойчивее.

— Слышу, — сказала Олеся в темноту. — Я тебя слышу.

Жизнь постепенно сложилась в режим. Утром она растапливала печь, варила кашу или яйца, стирала, ходила за водой. Днем брала заказы, читала источники, иногда выходила к краю деревни, где дорога уходила к лесу и ветер был свободнее. Вечером ужинала. Ночью работала.

Деревенская ночь отличалась от городской. В общежитии даже после полуночи за стеной кто-то смеялся, хлопали двери, гудела музыка, по коридору шаркали тапки. Здесь после десяти наступала такая густая тишина, что слышно было, как потрескивают поленья в печи и как где-то за окном вскрикивает ночная птица. В этой тишине Олеся думала яснее. Слова выстраивались сами, пальцы догоняли мысль.

Заказы она находила на студенческих биржах. Реферат можно было написать за ночь. Курсовая занимала несколько дней. Эссе — пару часов, если тема не слишком вязкая. Платили немного, но если брать несколько работ в неделю, хватало на еду, телефон, мыло, тетради и то, что могло понадобиться ребенку. Она писала добросовестно: читала источники, делала выписки, строила план, следила, чтобы в работе была мысль, а не просто склеенные цитаты. Ее тексты редко возвращали на правки. Постепенно появились постоянные заказчики, которые писали напрямую.

Кроме чужих работ, она продолжала свое. Не каждую ночь. Только тогда, когда внутри что-то созревало до строки. Она вела дневник наблюдений и одновременно возвращалась к рассказу, начатому еще в городе, про девочку, мечтавшую уехать из маленького места и боявшуюся не хватить самой себе. Олеся понимала, что пишет о себе, и не пряталась от этого. Текст, как и жизнь, требовал честности…