Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

На третьей неделе отец принес раствор и занялся печным кирпичом. Олеся сидела рядом на табурете и вслух читала материал для курсовой по истории педагогики. Петро Семенович работал молча, но слушал. Когда она закончила страницу, он сказал, не оборачиваясь:

— Ты с детства любила вслух читать.

— Помнишь?

— Еще бы. Лет в девять ходила по двору и сама себе сказки рассказывала. Я сперва думал — чудная. А потом понял: так тебе легче запоминать.

Олеся закрыла книгу. Несколько секунд смотрела на его спину, на осторожные движения рук.

— Пап, я хочу, чтобы ты знал кое-что.

Он наконец повернулся.

— То, что случилось в городе, — сказала она медленно, подбирая слова так, будто они были острыми, — не моя вина.

Комната будто стала тише. Отец опустил взгляд на раствор, застывший на мастерке.

— Я знаю, — произнес он после длинной паузы.

— Откуда?

— Потому что ты не такая. Ты осторожная. Всегда была. — Он помолчал, словно решаясь договорить. — И потому что ты вернулась одна. Если бы был кто-то рядом, он бы приехал с тобой. А раз никого нет, значит, не любовь там была. Значит, беда.

Олеся не ожидала услышать это. Она смотрела на него и чувствовала, как в груди поднимается что-то горячее, почти слезы. Не от жалости к себе, а от того, что этот молчаливый, неловкий человек оказался внимательнее многих, кто умел красиво говорить.

— Почему же ты молчал?

— Ты сама не говорила. Значит, не могла. А лезть — не мое.

— Мама тоже понимает?

Отец снова отвернулся к печи. На этот раз молчал дольше.

— У матери своя правда. С ней сейчас не разговаривать. Она боится, а когда человек боится, он иногда становится злым.

Олеся кивнула. Больше они к этой теме не возвращались.

Назар стал появляться раз в несколько дней. Никогда не приходил с пустыми руками: то яблоки, то доска для новой ступеньки, то банка варенья из погреба. Однажды принес деревянный ящик, крепко сбитый, с крышкой и гладкими краями.

— Для вещей. Под кровать встанет. У вас тут складывать толком некуда.

Олеся поставила ящик у кровати и убрала туда тетради. Ей было странно видеть, как ее тайное, самое дорогое, получает место не под матрасом, а в вещь, сделанную чьими-то руками специально для нее.

Разговоры с Назаром поначалу были короткими, потом растягивались. Он не был словоохотлив, но каждое слово у него будто знало свое место. Олеся это ценила. Она сама не любила болтовню, которая заполняет тишину только потому, что людям страшно с ней остаться.

Она узнала, что он вырос в районном поселке, учился ремеслу, несколько лет работал на производстве мебели, потом ушел в самостоятельные заказы. Дом в деревне купил не из романтики, а по расчету: дешевле, спокойно, до трассы недалеко, мастерская помещается во дворе.

Однажды вечером они сидели на крыльце: Олеся на ступеньке, Назар на чурбаке у забора.

— Вам не одиноко одному? — спросила она.

— Нет, — ответил он после паузы. — Одиноко, когда ты не можешь выдержать себя. А если можешь — это уже другое.

В ту ночь Олеся записала эту фразу в тетрадь. Не дословно, а так, как она отозвалась: одиночество не всегда пустота, иногда это место, где человек наконец слышит себя…