Разное

Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Больше они об этом не говорили. Петро Семенович проверил печь, нахмурился над кирпичом, который начинал крошиться, и сказал, что завтра зайдет с раствором. Олеся налила ему чаю. Они сидели за столом молча, но молчание это не давило. Каждый думал о своем, и обоим было понятно: пока так легче.

Уходя, отец остановился в дверях.

— Олеся, мать не от злости. Она просто по-другому не умеет.

— Я знаю.

— Ей страшно. Что люди скажут, как смотреть будут.

— Знаю, пап.

— Подожди немного. Она отойдет.

Олеся посмотрела на его руки — потрескавшиеся, с темной грязью, въевшейся в кожу навсегда, сколько ни мой. Руки человека, который всю жизнь исправлял чужие поломки и почти никогда не умел исправлять слова.

— Подожду, — сказала она.

Поблагодарить Назара за дрова она не могла несколько дней. Не от неблагодарности. Просто не знала, как сделать это так, чтобы не возникло неловкости. Принять молча — одно. Подойти самой, сказать «спасибо» — уже разговор. А разговор требует следующего шага, ответа, возможности продолжения.

На четвертый день он сам избавил ее от необходимости выбирать. Олеся развешивала во дворе белье: простыню, пару рубашек, детские пеленки, которые она заранее перестирала, хотя до родов еще оставалось время. Нагибаться к тазу было тяжело, приходилось делать паузы. Она услышала, как открылась калитка, и обернулась.

Назар стоял у входа в куртке, держа в руках сверток.

— Не помешаю?

Голос был низкий, спокойный, без сюсюканья и той липкой осторожности, с которой некоторые начинали говорить с беременными, будто беременность превращает женщину в стеклянную вещь.

— Нет, — ответила Олеся.

Он прошел во двор и протянул сверток.

— Яблоки. В подполе от старых хозяев много осталось, одному не съесть.

Сверток оказался тяжелым. Олеся приняла его двумя руками.

— Спасибо. И за дрова тоже.

— Пустяки.

Он оглядел двор, задержался взглядом на поленнице.

— У вас запас маленький. На неделе еще привезу.

— Не надо. Я справлюсь.

Назар посмотрел на нее не жалостливо и не оценивающе. Просто прямо.

— Может, и справитесь. А я все равно привезу.

Она хотела возразить, но он уже повернулся к калитке. Ушел без ожидания благодарности, не оставив после себя ни долга, ни давления — только яблоки в руках и странное чувство, что кто-то рядом умеет помогать, не забирая у нее достоинства.

Через неделю он действительно привез дрова на тачке. Сложил их у стены, поправил старую поленницу и собрался уходить, не постучав. Олеся наблюдала из окна, а когда он дошел до калитки, вышла на крыльцо.

— Назар.

Он остановился.

— Зайдите чаю выпить.

Она сказала это ровно, почти сухо. Не потому, что ей вдруг захотелось душевного разговора, а потому что иначе было бы уже невежливо.

Он помолчал секунду.

— Если не мешаю.

— Не мешаете.

Они сидели на кухне. Олеся поставила чай, нарезала яблоки — те самые, его. Назар взял одно, повертел в пальцах, будто оценивал не вкус, а то, как ровно лежит плод в ладони.

— Давно вернулись?

— Почти три недели.

— Обжились?

— Печь греет, крыша не течет. Значит, можно жить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Ни про город. Ни про живот. Ни про человека, которого рядом не было. Олеся заметила это и оценила сильнее, чем принесенные дрова.

— Вы один? — спросила она после паузы.

— Один.

— Давно здесь?

— Полтора года. Купил дом, перебрался. Хотел тишины.

— Нашли?

Угол его рта едва дрогнул.

— Почти.

— Деревня маленькая, зато языки здесь длиннее улицы.

— Это я понял, — сказал Назар.

Он допил чай, поставил кружку так тихо, что она почти не стукнула о стол.

— Если по дому что понадобится — скажите. Я рядом.

Олеся задержала его уже в сенях: