Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

В доме Назар не суетился. Сначала осмотрелся, заметил сумку у двери, проверил, горит ли печь. Сам поставил на плиту кастрюлю с водой, нашел чистые полотенца, когда Олеся показала шкаф. Она ходила по комнате между схватками — в движении было легче. Назар не заставлял лечь, не давал советов, не изображал из себя врача. Просто был рядом и делал то, что требовалось.

— Скорая уже должна была подъехать, — сказала Олеся между вдохами. — Если с дорогой все нормально.

— Будет нормально.

— Ты откуда знаешь?

— Не знаю. Говорю.

Она почти улыбнулась, но новая схватка стерла улыбку. Промежутки сокращались: семь минут, пять. Олеся дышала так, как учила акушерка: коротко, ровно, не задерживая воздух. Назар сидел у стены, смотрел не в упор, а чуть в сторону, но Олеся чувствовала, что он замечает каждое ее движение.

В половине третьего она поняла: скорая не успеет.

— Назар, — сказала она удивительно ровным голосом. — Они не приедут вовремя.

Он встал.

— Что делать?

— Я точно не знаю. Читала. В сумке чистые пеленки, салфетки, зажим, ножницы в пакете. Акушерка положила на всякий случай. Я думала, не понадобится.

— Понадобилось, — сказал он без драматизма. — Говори, что нужно. Я сделаю.

Она посмотрела на него. В его лице не было паники. Только сосредоточенность человека, который берется за незнакомую работу и понимает: незнакомое не значит невозможное.

— Вымой руки. С мылом. Долго.

— Хорошо.

Дальше время перестало быть временем. Оно распалось на боль, дыхание, короткие команды, влажные полотенца, скрип половиц, жар печи. Олеся потом вспоминала все обрывками не потому, что теряла сознание, а потому что тело взяло власть на себя, оставив разуму только самое необходимое.

Она помнила руки Назара — большие, спокойные, точные. Помнила, что говорила ему коротко, а он выполнял без переспросов. Помнила, как в какой-то странный миг подумала: плотник. Человек, который умеет доверять рукам. Сейчас это важно.

Помнила его тихое:

— Вижу голову.

И потом звук. Первый крик. Его нельзя было сравнить ни с чем. Он был тонкий, сердитый, живой, будто маленький человек возмущался самой идеей, что его вытащили из темноты в этот холодный, шумный мир. Олеся услышала его и закрыла глаза.

В этом крике не было ни прошлого, ни чужой вины, ни деревенских разговоров, ни материнской закрытой двери. Был только он — маленький, требовательный, пришедший в мир через боль и ночной страх, но все равно пришедший. Олеся вдруг поняла, что с этой секунды история перестала принадлежать только ей…