Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

Скорая приехала через четырнадцать минут после рождения ребенка. Фельдшер, немолодая женщина в теплой куртке поверх халата, вошла в дом, окинула взглядом комнату, увидела Назара с младенцем на руках. Он держал его неловко, но крепко, завернутого в пеленку.

— Значит, сами справились, — сказала она без особого удивления.

— Справились, — ответил Назар.

Фельдшер взяла ребенка, быстро осмотрела.

— Мальчик. Хороший. Голос сильный.

Потом занялась Олесей. Назар отошел к стене, вытер руки полотенцем. Олеся смотрела на него из-за плеча фельдшера. Он поднял голову.

— Как ты?

— Нормально.

Это слово было совершенно неточным. Но точного в языке не оказалось.

К пяти утра фельдшер закончила осмотр и сказала, что в больницу поедут утром, с рассветом. Мать и ребенок в порядке, можно не трястись ночью по темной дороге. Олеся не спорила. Ей хотелось остаться в тепле, рядом с печкой, с ребенком, который лежал у нее под боком и дышал — тихо, отдельно, по-своему.

Назар не ушел. Сел на табурет в углу. Фельдшер задремала у двери, завернувшись в куртку. Олеся лежала и смотрела на мальчика. Он был маленький, красный, с крепко сжатыми кулачками. Не похожий ни на кого. Только на себя.

— Назар, — тихо сказала она.

— Да.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Спасибо.

Он помолчал.

— Не за что.

— Есть за что. Очень есть.

Он не ответил, только чуть сдвинулся на табурете. Не уходил. За окном светлело. Ребенок рядом дышал, и Олеся слушала это дыхание, как слушают доказательство, что мир еще держится…