Беременность Насти стала причиной пересудов, но вскоре в деревне появились неожиданные гости

В больницу они все-таки поехали утром. Фельдшер настояла: домашние роды, значит, осмотр обязателен. Олеся не спорила. Назар донес сумку до машины и остался у калитки, пока скорая не скрылась за поворотом.

В больнице их продержали двое суток. Врачи осмотрели Олесю, педиатр проверил мальчика, взяли анализы. Ребенок оказался здоровым: чуть больше трех килограммов, крепкий, длинный, с удивительно громким голосом. На каждом осмотре он кричал так решительно, что усатый педиатр одобрительно хмыкал:

— Легкие отличные. Этот себя в обиду не даст.

Олеся лежала в палате и смотрела на сына. Имя все еще не выбрала. До родов она перебирала варианты, записывала их на полях тетради, но ни одно не становилось настоящим. Теперь он лежал перед ней, живой, отдельный, со своим дыханием, кулаками, голосом, и ей казалось странным называть его словом, которое еще вчера было просто словом.

На второй день пришел отец. Один. Без матери. Олеся именно этого и ждала. Петро Семенович вошел неловко, снял шапку, подошел к кроватке и долго смотрел на внука.

— Рыжеватый, — сказал наконец.

— У новорожденных бывает. Потом пройдет.

— Может, и не пройдет. У моего деда рыжина была. Значит, может, наш.

Он сел рядом, не отрывая глаз от ребенка.

— Имя придумала?

— Думаю еще.

— Не спеши. Имя — дело серьезное.

Они помолчали. Потом отец произнес, все так же глядя на внука:

— Назар звонил. Спрашивал, как вы. Я сказал — хорошо.

Олеся повернула голову.

— Откуда у него твой номер?

— Я дал. На другой день после того, как вас увезли. Чтобы знал, если что.

Он сказал это так просто, будто дать свой номер человеку, принявшему ночью роды твоей дочери, было само собой разумеющимся.

— Пап…

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Он кивнул.

— Назови Иваном, — вдруг сказал он.

— Почему?

— Имя простое. Крепкое. Иван Петрович — звучит.

Олеся повторила про себя: Иван Петрович. Имя легло неожиданно ровно, будто уже было рядом, просто ждало, когда она его заметит. В нем не было ни украшения, ни попытки кому-то что-то доказать. Оно звучало просто, крепко, почти по-домашнему. И ей вдруг захотелось, чтобы у сына было именно такое начало — не громкое, но прочное.

Домой они вернулись на третий день. Отец договорился со знакомым, тот привез их на старой машине до калитки, помог с сумками. Петро Семенович занес вещи на крыльцо.

— Зайдешь? — спросила Олеся.

— Вам отдыхать надо. Завтра приду.

Она уже понимала: «завтра приду» — это его способ сказать, что он рядом.

Дверь оказалась не заперта. Олеся была почти уверена, что закрывала ее на ключ, но теперь уже не стала вспоминать дорогу в больницу по минутам. Она вошла с ребенком на руках и остановилась.

В доме было тепло. Печь недавно топили. На столе стоял термос, укутанный полотенцем, рядом — тарелка с хлебом, банка варенья. У маленькой кроватки, которую Назар смастерил заранее из гладко обработанных досок и принес без лишних объяснений, лежал сложенный плед.

Олеся стояла посреди кухни, пока из сеней не послышались шаги. Назар вошел с охапкой дров, увидел ее и кивнул.

— Приехали.

Он уложил дрова у печи.

— Как малый?

— Спит.

— Есть хочешь?

— Что в термосе?

— Куриный бульон. София Черненко сварила, сказала передать. Я не стал объяснять, что сам занесу, просто взял.

Олеся посмотрела на него с удивлением.

— София Черненко? Та самая?

— Та самая.

— И она сварила бульон?

— Сварила.

Назар пожал плечами.

— Люди разные. И один и тот же человек бывает разным в разные дни.

Олеся уложила сына в кроватку, налила бульон в кружку и выпила стоя. Бульон был горячий, крепкий, с зеленью. От него внутри стало мягче.

— Назар, — сказала она, поставив кружку. — Скажи прямо. Зачем все это? Печь, бульон, плед, дрова. Ты не обязан. У тебя своя жизнь, свои заказы. Я хочу понять.

Он сел на табурет, оперся локтями о колени и долго молчал.

— Когда я сюда переехал, — начал он наконец, — первую зиму жил совсем один. Не жалуюсь, я привык. Но как-то заболел. Обычная простуда, ничего страшного. Только температура, сил нет, есть нечего, за дровами идти надо. Лежу и думаю: вокруг дома, люди, дым из труб, а сказать некому: мне плохо, принеси хлеба. Потому что вроде не принято. Взрослый мужик — справляйся сам.

Он поднял глаза.

— Ты ни разу не просила. Я это видел. Но человек, который не просит, не значит, что не нуждается. Иногда ему просто труднее попросить.

Олеся слушала молча.

— Это все? — спросила она.

— Нет.

— А остальное?

— Позже, — сказал Назар.

Вечером пришла мать. Снова с кастрюлей, снова без предупреждения. На этот раз молочная каша. Олеся открыла, и они несколько секунд стояли друг напротив друга.

— Где он? — тихо спросила Мария Степановна.

— В комнате. Спит.

Мать прошла на кухню, поставила кастрюлю, остановилась у двери в комнату.

— Можно?

— Можно.

Она подошла к кроватке и долго смотрела на внука. Иван спал, прижав кулаки к подбородку. Лицо Марии Степановны было таким открытым, каким Олеся почти никогда его не видела. Без суровости, без привычной брони.

— Розовый какой, — сказала мать.

— Папа сказал — рыжеватый.

— У твоего отца дед рыжеватый был, — после паузы произнесла Мария Степановна. — Значит, наш.

Олеся не ответила. Они стояли рядом и смотрели на спящего ребенка.

Перед уходом мать задержалась в сенях.

— Как назвала?

— Иван. Иван Петрович.

Мария Степановна кивнула коротко, с какой-то строгой внутренней торжественностью.

— Хорошее имя.

Она ушла. Олеся закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В комнате сопел Иван Петрович. В печи потрескивали дрова. Дом был теплым, и впервые за очень долгое время Олеся почувствовала: за ее спиной не пустота…