Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
Лариса Андреевна стояла в прихожей, потом вернулась в кухню, погасила свет над плитой. А потом пошли месяцы, о которых и рассказывать было нечего. Заявление в полиции у нее приняли сразу, а дело возбудили только со второго захода, и на бумаги, которые для нее писал юрист, ушли деньги, отложенные за три года на зубы.
Дело тянулось долго. Приговор — условный срок — Сергей получил только следующей весной. Сделка развалилась гораздо раньше, и квартира осталась записана на Ларису, как и была с девяносто третьего.
Радости не было. Гораздо больше значило другое, и оно началось само. Богдан Васильевич рассказал про надежного человека у себя на базе, а на базе языки оказались длинные.
Славик приехал сам, потоптался в прихожей и сказал, что ничего не знал и что ему теперь стыдно. Сергей снял комнату у автовокзала, устроился приемщиком на овощебазу и звонил сначала каждый день, потом раз в неделю, потом перестал. Первую зиму без него она прожила на трех звонках, и каждый откладывала месяцами.
Первый — Светлане в другой город. Тяжелый, с обидами и молчанием в трубку. Но в мае Светлана приехала.
Второй — Рае, и Рая сказала: «Лар, я тебе тогда пыталась сказать, а ты меня обрезала». И третий — в регистрационный центр, администратору. Оксаны на объекте больше не было. В регистрационном центре Ларисе сказали, что Левченко уволилась в ноябре, когда сменился подрядчик и разогнали весь участок, а теперь, говорят, перебивается уборкой подъездов у частников.
Адрес диктовать отказались, но женщина на том конце подобрела и обмолвилась, что общежитие при стеклозаводе одно и что там всех знают. Поехала она туда в субботу с пирогом, завернутым в полотенце, и полтора часа ходила по этажам и спрашивала. Оксана жила на пятом, в конце коридора, где на стене висели двенадцать почтовых ящиков и расписание дежурств.
Оксана открыла в халате, с мокрыми руками, а седина за зиму расползлась у нее с висков на всю голову. Она посмотрела на Ларису, на пирог и секунды через три, за которые Лариса Андреевна успела передумать все, посторонилась. Комната была маленькой и чистой: кровать, стол, шаткий стул, электроплитка на тумбочке.
На подоконнике стояли три банки с рассадой, укрытые обрезанными бутылками. «Проходи, раз пришла, — сказала Оксана. — Только у меня одна кружка, а я из блюдца».
«Из блюдца — я». Оксана хмыкнула и включила плитку. «Садись на кровать, стул шатается». Чай пили минут двадцать, разговаривая о пустяках: про рассаду, про лифт, который не работает с осени.
Про Оксанкино колено. Лариса Андреевна ждала подходящей минуты, а минута все не наступала, и в конце концов она поставила блюдце и заговорила так, как получилось. «Оксана, я к тебе не прощения просить». — «И правильно». Оксана кивнула. «Я бы не дала».
«Я по делу». Лариса Андреевна открыла сумку. «Я тут написала все, что помню: и про ветрянку, и про двенадцатое, и что ты у нас три ночи ночевала и на склад не выходила, и как Сергей мне рассказал первым, и какими словами. От руки, с датой и заверила. Требовать по ней уже не с кого, я понимаю, но пусть у тебя будет бумага, показывай, кому хочешь». Оксана взяла бумаги, читала долго, водя пальцем по строчкам, и ее распухшие руки на белом листе казались темнее, чем были на самом деле. Дочитав, она сложила листы пополам и положила на стол под сахарницу, потом вернула палец к верхней строке, к числу, и подержала его там…
