Бывшая подруга не поздоровалась в автобусе, но перед выходом вложила ей в руку листок бумаги
«Лар, — сказала она, — мне это годы мои уже не вернет, не вернет. Мне пятьдесят четыре. У меня стаж: восемь лет сторожем и одиннадцать с ведром. Мне комната по договору до августа, ты понимаешь, что твоя бумажка ничего этого не отменит?» — «Понимаю, — сказала Лариса Андреевна, — я не за этим». — «А зачем?» — «Я больше не буду делать вид, что этого не было, — сказала она. — Оксан, я двадцать лет всем рассказывала, что ты оболгала моего мужа. Рае рассказывала, соседкам, Кате своей рассказывала, когда та подросла и спросила, кто эта тетя на фотографиях. Я теперь всем этим людям рассказываю по-другому: не про бумаги, про то, как было». Оксана смотрела в окно, где стояла ее рассада, молчала так долго, что Лариса Андреевна успела допить остывший чай и подумать, что сейчас ее попросят уйти. Потом Оксана встала, взяла с плитки чайник, долила себе и спросила, не оборачиваясь: «А Катя-то как?» — «Со мной», — сказала Лариса Андреевна.
«Внуку три года. Максим». — «Максим, — повторила Оксана. — Хорошее имя».
Больше в тот день они ни о чем важном не разговаривали. Лариса Андреевна собралась в шестом часу, оставила на столе пирог, обулась, держась за косяк. Оксана вышла проводить ее к почтовым ящикам, там было холодно, где-то шумела вода.
«Лар, — сказала Оксана уже в коридоре, — ты только не езди сюда каждую неделю. Не надо из меня делать доброе дело». — «А я не делаю».
«Делаешь». Оксана подтянула пояс халата. «У тебя лицо такое. Ты приезжай, когда надо будет огурцы солить или полку прибить, а просто так, из жалости, не надо».
До лестницы Оксана дошла с ней и там остановилась, и попрощались они за руку, неловко, как малознакомые люди. Лариса спускалась и слышала, как наверху закрылась дверь, не сразу, а погодя.
Отношения не наладились ни в тот вечер, ни в тот месяц. Лариса стала приезжать раз в две недели всегда с чем-нибудь, и Оксана всегда была не очень рада и всегда открывала. В апреле, через год после того автобуса, Лариса Андреевна съездила на старый склад и нашла двух женщин, которые еще помнили ту историю с кредитом.
Одна расплакалась и сказала, что всегда так и думала, а вторая спросила: «Ну а мы-то чем поможем, Лар?» И все-таки согласилась написать, что помнит. Оксана не просила и ни разу не поблагодарила, только однажды сказала, что в магазине у дома с ней снова стали здороваться. Летом Оксану взяли гардеробщицей в ту самую библиотеку, где Лариса Андреевна работала двадцать восьмой год.
Заведующая долго упиралась, то ставки нет, то возраст, и Лариса ходила к ней трижды и на третий раз просто сказала, что если человека не возьмут, она сама напишет заявление об уходе. И Оксану взяли на полставки с сентября, и комнату в общежитии ей за это продлили. Она сидела в стеклянной будке у входа, выдавала номерки, ругалась со школьниками, которые бросали куртки на барьер, и от нее по-прежнему пахло ландышем.
В конце сентября они возвращались вместе после смены, ехали теперь в одну сторону, и до пересадки им было по пути. На остановке было холодно и сыро, набился народ с рынка, и в семнадцатый они влезли в самую толчью. Мест не было, потом освободилось одно, потом второе, и они сели рядом, не через проход, а рядом у окна.
Автобус пошел вдоль насыпи, за окном тянулись гаражи и краны. Лариса Андреевна вспомнила, как двадцать лет назад на этой же кухне Сергей держал ее за обе руки и говорил, что не хотел сообщать ей такое и что надеялся, что обойдется, и руки у него были теплые, в раковине стояла невымытая кастрюля из-под каши, а она думала о том, что надо бы уложить Катю. Оксана порылась в холщовой сумке и достала сложенный вчетверо листок в клетку, мягкий на сгибах, с рыжими пятнами по краю, из той же старой тетради.
Положила его Ларисе на колени, сразу убрала руку и стала смотреть вперед на кабину водителя, будто ее это не касается. Листок был исписан с обеих сторон, и на обороте наискось виднелся выцветший детский карандаш. «Это что?» — спросила Лариса Андреевна.
«Прочитаешь дома, — сказала Оксана. — Я это написала двадцать лет назад и не отдала». Лариса Андреевна взяла листок и развернула его на четверть, ровно настолько, чтобы увидеть первую строчку.
«Лар, я тебя не виню, — было написано там. — Ты просто его любила». Дальше она читать не стала и сложила листок обратно по сгибам.
Впереди был поворот у путепровода, тот самый, где всегда трясет, и водитель уже сбрасывал скорость. Автобус тряхнуло на повороте.
