Цыганка увидела вдову на кладбище и сказала: «Твой муж жив»

Но шестого мая они поехали на конный базар. Поездку придумала Лидия: весной, к празднику, возле того же города снова торговали лошадьми. Базар был меньше августовского, однако шанс встретить знакомого мужчину оставался.

— Если он в августе там ходил, может, местный, — объяснила она по телефону. — Стоит посмотреть.

— А вдруг меня заметит?

— Не попадайтесь ему на глаза.

Выехали в четыре утра на том же внедорожнике. Молодой водитель называл Лидию тётей, а Наталье только кивал, обходясь без обращения. Машина гремела, печка то начинала греть, то переставала. Дорога заняла больше трёх часов.

Наталья устроилась сзади и почти не отрывалась от окна. Весенняя степь оказалась ярко-зелёной, с чёрными пятнами распаханной земли. У дороги один раз потянулся длинный ряд ульев. Она смотрела на них и думала, что у кого-то продолжается обыкновенная жизнь. Люди знают, куда едут и что будут делать, а ей даже собственное прошлое стало непонятно.

— Увидите его — что дальше? — спросила Лидия с переднего сиденья.

— Не знаю.

— Сейчас подумайте. Потом думать будет трудно.

Наталья попробовала представить встречу. Не разговор, не объяснение — сначала то, что действительно можно сделать.

— Сфотографирую.

— Это правильно.

— И голос хочу услышать.

— А с этим осторожнее.

Торговали на выезде из города, на пустыре возле элеватора. Машины, будки, два ряда коновязей, длинная площадка, заполненная людьми. Пахло соломой, навозом и бензином. Где-то заржала лошадь, хозяин успокаивал её руганью.

К семи они уже были там. Лидия велела Наталье держаться крайнего ряда и не лезть в толпу, а сама быстро затерялась среди торговцев.

Два часа Наталья ходила и всматривалась в мужские лица. Кепка была едва ли не на каждом втором. Знакомый наклон головы, плечи со спины — сердце подскакивало. Мужчина оборачивался, и сходство исчезало. Совершенно чужой человек. Через несколько шагов всё повторялось.

К девяти от усталости гудели ноги. Во рту пересохло, веко начало подёргиваться. Она отошла к машинам, присела возле чьего-то прицепа и достала воду.

Тогда снова послышалась гармонь.

Музыка шла от дальних коновязей, от площадки, где обычно продавали разную мелочь. Около десяти человек окружили музыканта на перевёрнутом ящике. Наталья поднялась и пошла туда, обходя стоящие машины.

По мере приближения мелодия становилась отчётливее. Быстрый наигрыш, нарочитая удаль, от которой она при других обстоятельствах, наверное, улыбнулась бы. Сейчас она ждала только одного звука.

Четвёртая кнопка. Голос дрогнул и пошёл вниз.

Наталья остановилась в проходе между грузовиком и прицепом. В просвете было видно музыканта: синяя куртка, кепка, крепкая фигура, потяжелевшие плечи и живот. Он немного покачивался, глядя на гриф. Казалось, игра была единственным удовольствием, ради которого стоило задержаться здесь подольше.

Тёмная бумага под дерево на полукорпусах. Белёсое место под большим пальцем.

Мужчина закончил мелодию. Ему похлопали, кто-то протянул пластиковый стакан. Он засмеялся, сказал что-то неразборчивое и отодвинул кепку назад.

Над левой бровью открылась белая косая полоска.

Крика не было. Позднее Наталья много раз пыталась вспомнить, почему не закричала, и не находила ответа. Ни горя, ни злости в ту секунду она не почувствовала. Внутри вдруг стало пусто, словно оборвался громкий звук, к которому уже привыкли.

Телефон лёг в руку спокойно. Она сняла всю фигуру, увеличила лицо, дождалась поворота и сфотографировала профиль. Когда он снова начал играть, включила видео. Записала двадцать секунд и опустила аппарат.

Теперь можно было просто смотреть.

Никто возле ящика не видел в происходящем ничего необычного. Музыкант играл, люди слушали, затем хлопали. Та самая гармонь, которую Наталья разглядывала на старых семейных снимках, находилась здесь открыто, перед всеми. И мужчина, чей портрет стоял на могиле, тоже не прятался. Она смотрела на знакомые черты, отмечала седину и полноту, но чувства не поспевали за увиденным. Всё было слишком обыкновенным для того, что означало лично для неё.

Виктор стал полнее, на висках появилась седина. Смеялся по-прежнему, коротко откинув голову. В семидесяти шагах от неё сидел её живой муж с отцовской гармонью на коленях. Наталье не нужно было больше вглядываться в посторонние лица или спорить с памятью. Перед ней находился именно он.

И ему было хорошо.

Подошла полноватая женщина лет сорока в вязаной кофте. За собой она тянула хозяйственную сумку на колёсиках. Что-то сказала Виктору. Он мотнул головой:

— Сейчас.

Доиграл ещё половину куплета, снял ремень, поднялся. Женщина взяла его под руку. Он убрал инструмент в старый коричневый чехол, и Наталья увидела ручку, когда-то зашитую ею суровой ниткой. На базаре у каждого предмета было своё чужое место, но этот шов принадлежал её дому.

Они направились к машинам. Наталья двинулась следом, держась шагах в тридцати. Среди людей идти было легче: толпа закрывала её, позволяла смотреть, не приближаясь.

Виктор остановился у белого небольшого грузовика с будкой. Поставил гармонь за сиденье. Женщина обошла машину спереди. Наталья сфотографировала номер.

И тут муж обернулся…