Цыганка увидела вдову на кладбище и сказала: «Твой муж жив»

Наталья сидела с прямой спиной. Ей прежде казалось, что в подобную минуту обязательно случится что-то резкое: она закричит, ударит его, вскочит с места. Но ничего такого не произошло. Внутри было ровное пустое пространство, знакомое по встрече возле элеватора.

Ответы уже прозвучали. Он знал о платежах. Подписал сам. Понимал, кому придётся платить. Каждый раз можно было ждать другого слова, но он произнёс именно эти.

Теперь разговор о Даше, которая могла остаться без отца, звучал совсем иначе. Она и осталась без него. Всё то время, которым Виктор объяснял свой страх, дочь жила в доме, где мать работала ночами и старалась меньше топить. Наталья не перебивала его этим, не перечисляла месяцы и заказы. Ей было достаточно услышать, что он понимал последствия договора. Между его подписью и её платежами больше не оставалось места для ошибки или незнания.

— У меня остался один вопрос.

— Спрашивайте, — разрешил Остапенко.

— Ты играл на папиной гармони все шесть лет. На четвёртой кнопке голос плывёт, помнишь? Ты слышал его каждый раз. Шестьсот раз, тысячу…

Виктор не отвечал.

— Неужели ни разу не захотел вернуть её мне?

Он заплакал. Прижимал ладонь к лицу, всхлипывал, вытирал щёки. Так же некрасиво и беспомощно, как когда-то в коридоре роддома.

Наталья смотрела на него и впервые иначе увидела то давнее воспоминание. Ей показалось, что и тогда он плакал о себе. Не о ней, не о Даше. О том единственном человеке, которого всю жизнь жалел больше других. Она столько лет хранила его слёзы как доказательство любви, а теперь больше не могла за них держаться.

— Всё. Я закончила.

Наталья поднялась.

Дальнейшее заняло много времени. После громких открытий началась медленная судебная работа, и это оказалось почти облегчением: заседания, документы, ожидание следующей даты. Суд продолжался до февраля.

Руденко ничего не признал. Его адвокат оспаривал выводы о давности, называл их вероятностными, настаивал на повторном исследовании. Повторную экспертизу назначили. Она подтвердила первоначальное заключение.

Одиннадцатого февраля огласили приговор. Павел Руденко получил девять лет за мошенничество в особо крупном размере и подделку документов. Виктору Гончаренко назначили семь: за нарушение правил движения в состоянии опьянения, повлёкшее гибель человека, за подделку и использование подложных документов, за участие в мошенничестве.

В марте по судебному решению аннулировали запись о смерти Виктора Михайловича. Затем пересмотрели взыскание с Натальи с учётом новых обстоятельств. Поручительство признали недействительным.

Общая сумма её платежей составила пятьсот семьдесят шесть тысяч. Эту сумму взыскали с Руденко как неосновательное обогащение. За первый год Наталья получила только сорок одну тысячу. Исполнение шло медленно: имущество Павла числилось за его братом.

Возникло и дело о пенсии по потере кормильца, которую Даша получала шесть лет. Пенсионная служба потребовала вернуть выплаты. Суд отказал во взыскании с получателя: Наталья действовала добросовестно, свидетельство выдал государственный орган, её вины в случившемся не было. Деньги взыскали с Виктора.

В апреле Наталья подала на развод. Быстро закончить брак не удалось. Сначала муж должен был вновь появиться в документах как живой человек, получить новый паспорт и быть переведённым к месту отбывания наказания. Развели их заочно только в сентябре.

Из места заключения пришло письмо. Наталья конверт не вскрыла. Убрала его в жестяной короб из-под печенья, к остальным бумагам, и закрыла крышку.

Плиту с именем Виктора сняли с могилы в мае. Наталья приехала вместе с Лидией и её племянниками. В июне поставили другую — простую, из серого гранита.

На ней были имя Назара Степановича Коваля и годы жизни. Ниже добавили две строки, которые продиктовала Лидия: о том, что его ждали дома, а на плите стоял ужин. В этих строках осталось то последнее домашнее обещание, которое она помнила все годы поисков.

Керамическую фотографию Виктора Наталья не выбросила. Передала следователю: медальон приобщили к вещественным доказательствам по эпизоду с подложным свидетельством. Обратно его не вернули. Наталья не жалела.

Тальянку отдали в октябре, после вступления приговора в силу.

Она принесла её в мастерскую, положила на верстак и три дня не подходила к ремонту. Инструмент находился дома, но начинать работу сразу Наталья не могла. На четвёртый день села и разобрала.

Предстояло сделать многое. Меха просели, в двух углах уходил воздух. На трёх клапанах затвердела лайка. Под одну из планок кто-то подложил картон — приём, которого она никогда не допускала.

Наталья варила мастику, сверяясь с отцовской запиской. Пропорцию знала наизусть, однако смотрела на клетчатую бумагу: четыре части воска, одна канифоли. Перетянула меха, заменила кожу, вновь посадила планки, выстроила голоса.

Наконец дошла до четвёртой кнопки справа.

Она взяла шабер. На язычке оставался тот косой след, направленный справа налево. Исправить его было нетрудно. Двадцать минут работы — и голос встал бы на место, тальянка зазвучала бы ровно. Ни один мастер не стал бы упрекать её за такую починку.

Наталья посмотрела на металл и отложила шабер…