Дедушка приехал к сыну с подарком для внучки, но её тихие слова заставили его срочно действовать.
— Я доверил тебе дочь, дом и свою жизнь, — сказал он тихо. Не повышал голос, и от этого слова звучали тяжелее крика. — Ты использовала все.
— Ты не имеешь права меня судить. Она и моя дочь тоже. Я люблю ее. Я все для нее делала.
— Ты месяцами поила ее препаратами, чтобы освобождать себе вечера. Какую бы красивую сказку ты ни рассказывала себе перед сном, это не помощь. Это твой выбор.
Марина молчала.
Ноутбук перешел в спящий режим. Экран потемнел, и в нем на секунду отразилось ее лицо. Она отвернулась.
— Ты заберешь Вику? — спросила она.
Алексей встал.
— Это ты сделала.
— Не я одна виновата.
— Это ты сделала, — повторил он.
Он взял ключи со столешницы и вышел. Дверь закрыл аккуратно, почти бесшумно.
В машине он некоторое время сидел неподвижно, положив руки на руль. Потом набрал отца.
— Ну? — спросил Артем.
— Кофе она мне так и не налила, — глухо сказал Алексей.
— Переживешь.
— Ключи забрал.
Дальше началась не киношная драма, а тяжелая, тягучая реальность: заявления, консультации, папки, коридоры, ожидание, бумаги, снова бумаги, подписи, заседания.
— Знаешь, сынок, — сказал однажды Артем, когда они возвращались после очередного утомительного дня, — за свою жизнь я заполнил столько актов и журналов, что мог бы обклеить ими ангар. Но за эти недели я написал больше, чем за всю карьеру. И там хотя бы кофе из автомата был терпимый. Здесь даже автомат как будто боится работать.
Через два месяца суд определил место жительства Вики с отцом. Защита Марины пыталась говорить о стрессе, усталости, одиночестве и тяжелой материнской нагрузке. Но Сергей Борисович представил медицинские документы, выписки, хронологию аптечных покупок и отчет наблюдения. Семь месяцев сложились в прямую линию, которую невозможно было выдать за случайность.
Марина получила право видеться с дочерью только под контролем представителя службы защиты детей до завершения проверки. Следствие возбудило дело.
Романа вызвали на допрос. Долго он не продержался….
