Дети оставили отца в доме престарелых, не подозревая, какую тайну он хранил все эти годы

Оставались детали. Главная из них — успеть раньше, чем Алексей поймет, что происходит. Коллекционер приехал ровно в полдень.

Темно-синяя машина, дорогая, тихая, без лишнего блеска. Вышел мужчина лет 55. Невысокий, плотный, в хорошем пальто.

Лицо спокойное, движения неторопливые. Человек, привыкший никуда не спешить, потому что знает, что все подождет. Александр Николаевич Мельник.

Коллекционер. Михаил Васильевич знал его давно, еще по музейным временам. Человек серьезный, по словам Миши.

Если говорит цену, значит платит. Если говорит нет, значит нет. Он увидел нас.

Кивнул. Пожал руки. Сначала Михаилу Васильевичу, потом мне.

Рукопожатие твердое, без лишних слов. «Показывайте», — сказал он. Я открыл гараж.

Александр Николаевич вошел, огляделся. На лыжи, верстак, коробки не смотрел. Сразу пошел к картине.

Я развернул одеяло. Он взял картину в руки. Повернул к свету.

Я включил дополнительный фонарь, который принес Михаил Васильевич. Александр Николаевич долго и молча рассматривал картину. Наклонялся близко.

Отходил на шаг. Снова наклонялся. Достал из кармана небольшую лупу.

Изучал подпись в правом нижнем углу. Потом — кракелюр, трещины краски. Потом — обратную сторону холста.

Мы с Михаилом Васильевичем стояли и молчали. Не торопили. Минут через десять Александр Николаевич поставил картину обратно.

Убрал лупу. Посмотрел на меня. «Три года назад ваш друг говорил: 6–8 миллионов», — сказал он.

«Рынок с тех пор немного вырос. 7 500 000. Это моя цена».

Я смотрел на него. 7,5 миллиона. За картину, которая 30 лет висела между лыжами и верстаком…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇