Девочка плакала при виде бабушки. Но камера в кукле сняла правду
До перевода Марины оставалось меньше четырех часов. А единственный человек, державший ключ от тайника, исчез. До старого сада Елена доехала за сорок минут.
Город остался позади. Дорога сузилась, фонари кончились. Снег ложился на лобовое стекло мокрыми хлопьями и тут же расползался под дворниками.
Когда-то здесь тянулись ухоженные яблоневые ряды. Теперь часть земли отдали под склады, часть заросла, а дальний участок возле реки стоял заброшенным после смерти старого Коваля. Оля ждала у покосившихся ворот.
На ней поверх формы была мужская куртка, найденная в машине. В руке дрожал фонарь.
— Там! — сказала она.
Домик оказался низкой сторожкой с проваленной верандой. На полу действительно зияла квадратная дыра. Доски выломали недавно, стружка еще пахла свежей сосной.
Под полом осталось пустое место, где стояла железная коробка.
— Ключ был у Людмилы Ивановны, — сказала Оля. — Она открыла коробку ключом, не взламывая замок, достала её из тайника и позвала меня. Потом мы услышали машину у ворот. Она велела мне спрятаться, а сама вышла из сторожки с коробкой. Я думала, это вы приехали, но не видела, куда она пошла дальше.
На снегу отпечатались широкие следы мужских ботинок и узкие следы Людмилы. Они тянулись к дороге.
Возле кустов валялась ее вязаная перчатка. Елена подняла ее.
Внутри сторожки стоял старый радиоприемник.
Большой, ламповый, с круглой шкалой городов. Елена провела ладонью по пыльной крышке. Там, где дед учил не бояться грозы.
Во время грозы он включал радио. Значит, тайник мог быть не только под полом. Она повернула приемник.
Задняя стенка держалась на двух винтах. Один был закручен, второй отсутствовал. Внутри среди ламп лежал маленький детский диктофон в розовом корпусе.
Оля ахнула. На диктофоне сохранились четыре файла. Первые три были детскими песнями.
В четвертом звучал женский голос. «Мама, если ты это слышишь, значит, письмо дошло. Виктор подмешивает Марине лекарство, после которого она ничего не помнит.
Он говорит, что лечит ее тревогу, но назначения нет. Я нашла ампулы в кабинете фонда. На коробке название препарата, снижающего сахар.
Когда я потребовала объяснений, он сказал, что сделает из меня сумасшедшую и заберет Марину. У него уже есть заключение частного врача».
Оксана говорила быстро, срываясь на шепот.
На заднем плане гремел дождь и работало радио.
«Серебряный звон он использует как игру. Звенит браслетом, потом дает ей сладкую воду.
Марина думает, что после звона ей станет лучше, и сама просит пить. Но сначала плохо ей делает он. Я хочу уехать к тебе завтра.
Документы о заводе спрятаны в коробке под полом. Если Виктор найдет их раньше, ищи копии у Степана Васильевича. Он все подписывал».
Запись оборвалась.
— Кто такой Степан Васильевич? — спросила Оля.
Елена не знала.
Но на стене висела выцветшая фотография работников сада. Под ней чернилами были подписаны фамилии. В первом ряду сидел старик с баяном.
«Степан Васильевич Левченко, бригадир». Оля нашла фамилию в телефоне. В районе оставался один Степан Левченко, восемьдесят два года.
Адрес — в одном из поселков.
— До него полчаса, — сказала она.
— Ты езжай, сделай копию записи и отправь сразу нескольким людям.
— А вы?
Елена снова посмотрела на перчатку. В городе был адрес, связанный с фондом Виктора.
Новый гостиничный корпус фонда, возле аэропорта. Номера там начинались с четверки. Она позвонила Дорошенко.
— Кто сопровождает санитарный борт?
— Не знаю.
— Роман Михайлович, не лгите сейчас.
После паузы он назвал фамилию врача частной клиники и гостиницу, где остановилась бригада.
Номер врача был четыреста семнадцать.
— Они должны были выехать в больницу в семь, — добавил он. — Но водитель только что сообщил, что один из сотрудников фонда привез к ним пожилую женщину, якобы родственницу пациента.
— Почему вы мне помогаете?
— Потому что я выбрал, — ответил Дорошенко и отключился.
Гостиница стояла на пустыре за кольцевой дорогой. Стеклянный фасад отражал серое утро…
