Девушка пропала. Сюрприз, который ждал ее родных спустя 11 лет

Лицо пульсировало от удара. Я думала о Лене, о Семёне Львовиче. О том, что ещё вчера мы пили шампанское и смеялись.

И о том, что меня никто не найдёт. Дорогу контролируют моджахеды, колонна уничтожена. Меня спишут как погибшую.

Мама получит похоронку, Андрей будет плакать. А я буду здесь, в этой дыре. И никто не узнает, что я жива.

Первая ночь в плену длилась вечность. Я не спала, сидела у стены и слушала звуки снаружи. Лай собак, мужские голоса, плач ребёнка.

Обычная жизнь кишлака, для которого я была просто военным трофеем. Утром принесли лепёшку и кружку мутной воды. Женщина в парандже, молодая по голосу, поставила всё на пол и ушла, не говоря ни слова.

Я не могла есть, но выпила воду. Горло пересохло от плача. Так началась моя жизнь в плену.

Я ещё не знала, что это продлится одиннадцать лет. Я ещё надеялась, что меня спасут, обменяют, найдут. Я была такой наивной.

Первые месяцы в плену я жила, как животное. Темнота, холод по ночам, жара днём, кандалы на ногах — тяжёлые, ржавые, стёршие кожу до мяса. Еда раз в день: лепёшка, иногда рис, вода.

Никакой гигиены, ведро в углу для нужд. Я перестала чувствовать себя человеком. Допросы начались на третий день.

Приходил тот же командир, седобородый, и с ним ещё двое. Один говорил на моём языке лучше — молодой, с умными глазами, учился, видимо, в Кабульском университете до войны. «Как тебя зовут?» — «Ирина Соколова».

«Где база чужаков в Кабуле?» — «Я не знаю никаких баз. Я переводчик, работала в образовательном центре».

«Врёшь. Расскажи про войска: сколько их, где стоят?» — «Я не знаю, я гражданская, меня не пускали на военные объекты».

Меня били. Сначала по лицу, потом по телу. Не сильно, не калечили, я же товар.

Повреждённый товар дешевле стоит. Но достаточно, чтобы я кричала и умоляла прекратить. Я говорила правду.

Я действительно ничего не знала о военных планах, о расположении частей, о численности войск. Я была переводчиком при гражданских специалистах. Но они не верили, думали, что каждый иностранец что-то знает.

После недели допросов командир махнул рукой. «Бесполезно, ничего не знает. Будем менять».

Меня оставили в покое. Время потекло вязко, бессмысленно. Я считала дни по царапинам на стене.

Десять, двадцать, тридцать. Потом сбилась и перестала считать. Единственным человеком, который проявлял ко мне хоть какое-то подобие сочувствия, была старая афганка, приносившая еду.

Она не знала моего языка, но иногда оставляла чуть больше лепёшки, чем полагалось, или приносила яблоко. Однажды она задержалась у двери и прошептала что-то на дари. Я не сразу поняла, акцент был сильный.

Потом разобрала: «Не пытайся бежать, дочка. Здесь иностранных женщин продают как скот. Тебе ещё повезло».

Но я как раз думала о побеге. Каждую ночь, лёжа на холодном полу, я придумывала планы. Как-то снять кандалы, выломать дверь.

Ночью, когда все спят, пробраться к лошадям. Скакать до нашей военной базы. Они же должны быть где-то недалеко.

Однажды я решилась. Месяца через два после пленения. Заметила, что один из надзирателей, принося еду, иногда забывает запереть замок на кандалах до конца.

Я стала готовиться: прятала крошки, лепёшки, сушила. Хоть какой-то запас еды. Наблюдала за ритмом жизни кишлака через щель в двери.

В ту ночь я сняла плохо закрытые кандалы, руки тряслись. Дверь оказалась заперта, но петли были старые, проржавевшие. Я давила на дверь плечом, тихо, осторожно.

Петля поддалась. Дверь открылась, кишлак спал. Луна светила ярко, тени от дувалов лежали чёткие.

Я побежала, пригибаясь вдоль стен. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь кишлак. Я почти добралась до загона с лошадьми, когда собака залаяла.

Потом вторая, потом все сразу. Загорелся свет в домах, начались крики и бег. Меня поймали у самого загона.

Трое мужчин грубо скрутили руки. Поволокли обратно. Командир вышел из дома в одной рубахе, злой.

«Значит, бежать вздумала, шлюха. Научим». Меня избили так, как не били раньше — ногами, палками.

Я думала, что убьют. И почти хотела, чтобы убили, лишь бы это прекратилось. Но не убили.

Сломали два ребра, выбили зуб, оставили синяки по всему телу. И перевели в другой кишлак, ещё дальше в горах, где охрана строже. Новый кишлак был хуже.

Здесь мне сразу объяснили: ещё одна попытка побега, и я не единственная иностранная пленница здесь буду. Покажут, что бывает с беглянками. Мне показали, привели в одну из построек.

Там на полу лежала женщина-афганка. Её лицо было изуродовано кислотой, она пыталась сбежать от мужа. Я поняла, что побег больше не вариант.

Я в ловушке. И никто не придёт меня спасать. Прошёл год.

В столице меня объявили погибшей. Я об этом узнала много позже, но уже тогда чувствовала. Меня забыли.

Обмен пленными не состоялся. Моджахеды хотели выменять десять своих полевых командиров. Наше военное командование отказалось.

Какая-то студентка не стоила такой цены. Я впала в апатию, перестала умываться, хотя и раньше это было почти невозможно. Перестала причёсывать волосы.

Ела механически, спала большую часть дня. Меня охватила тоска такая глубокая, что хотелось просто не просыпаться. Старая афганка, та самая, что приносила еду, как-то задержалась дольше обычного.

Села рядом, взяла мою руку. «Слушай меня, дочка. Ты молодая, сильная, не сдавайся».

«Здесь так можно умереть, да. Но можно и жить. Выбери жить».

Я посмотрела на неё. Она была морщинистой, беззубой, спина согнута от работы. Но глаза живые.

«Как жить здесь?»