Девушка пропала. Сюрприз, который ждал ее родных спустя 11 лет
— спросила я. «Как все, день за днём. Найди себе место, сделай себя нужной».
«Тогда не убьют, не продадут. Поймёшь». И я поняла, не сразу, но поняла.
Если я хочу выжить, мне нужно стать нужной. Не пленницей, а частью этого мира. Это была измена всему, во что я верила.
Но это был единственный шанс остаться живой. Я начала возвращаться к жизни медленно, как после тяжёлой болезни. Первым делом привела себя в порядок, насколько это было возможно в тех условиях.
Вымыла лицо и руки водой из ведра. Расчесала волосы пальцами, заплела косу. Попросила у старой афганки, которую звали Бибигуль, кусок мыла.
Она принесла, покачала головой: «Хорошо, значит, решила жить. Правильно». Потом я попросила её научить меня правильному дари.
Мой университетский язык был книжным, литературным. Здесь говорили на диалекте: быстро, глотая звуки. Бибигуль с радостью согласилась.
Каждый день, принося еду, она задерживалась на несколько минут, и мы говорили. Она учила меня словам, фразам, проверяла произношение. Через месяц я уже могла поддержать простой разговор.
Через три понимала почти всё, что говорили вокруг. Командир кишлака, его звали Ахмат, заметил перемены. Однажды он зашёл в мою темницу с переводчиком, тем самым молодым моджахедом.
«Слышал, ты наш язык учишь. Зачем?» Я выпрямилась, посмотрела ему в глаза: «Чтобы быть полезной, если я умею говорить, могу помогать».
«Помогать? Чем?» — «Я училась на востоковеда, знаю травы, базовую медицину, могу лечить».
Это была полуправда. Я действительно изучала восточную медицину на одном из курсов, но это была теория, без практики. Но мне нужен был шанс, и я его взяла.
Ахмат задумался. В кишлаке не было врача, ближайший — в двух днях пути. Люди умирали от простых инфекций, от осложнений после родов, от ран.
«Хорошо, покажи, что умеешь. Если справишься, будешь лечить. Не справишься — обратно в яму».
На следующий день меня привели к ребёнку с высокой температурой. Мальчику было лет пять, он был весь в жару, бредил. Мать плакала рядом.
Я осмотрела его. Горло красное, воспалённое, ангина, скорее всего. У меня не было лекарств, только то, что я помнила из книг.
Я попросила принести мёд, лимон. Здесь их не было, но Бибигуль нашла что-то похожее и сделала тёплое питьё.
Заставила мать поить ребёнка каждый час. Попросила холодную воду, делала компрессы на лоб. Три дня я не отходила от мальчика.
Он был сыном одного из командиров, и если бы умер, меня бы убили. Но на четвёртый день температура спала. Мальчик открыл глаза, попросил есть.
Мать бросилась мне в ноги, целовала руки. Ахмат пришёл, осмотрел ребёнка, кивнул: «Ты остаёшься. Будешь лечить людей в кишлаке».
«Но попытаешься сбежать — убью сам». С того дня моя жизнь изменилась. Меня перевели из темницы в маленькую комнату в доме Бибигуль.
Дали одежду: афганское платье, шаровары, платок. Кандалы сняли, но за мной следили постоянно. Я стала лекарем кишлака.
Лечила простуды, обрабатывала раны, принимала роды. Многого я не знала, но училась на ходу. Бибигуль помогала, показывала, какие травы для чего нужны.
Я делала настои, мази, компрессы. Иногда просто сидела рядом и держала за руку, и этого было достаточно. Люди стали относиться ко мне иначе.
Не как к пленнице, а как к хакиму — лекарю. Женщины здоровались, когда я проходила мимо. Дети бежали за мной, протягивали царапины на руках, которые нужно помазать.
Ахмат тоже изменил отношение. Не то чтобы мы стали друзьями, но он видел, что я ценна. Однажды он пришёл ко мне с раной на руке.
Пуля прошла навылет в бою с правительственными войсками. Я обработала, наложила повязку. Он смотрел, как я работаю, потом спросил:
«Почему ты не убежала, когда сняли кандалы?
