Дезертир стал НАДЕЖДОЙ на выживание ЦЕЛОЙ ДЕРЕВНИ

Роман Остапович пытался найти место в новой жизни. Он предложил Ганне Мироновне оформить с ним обычный брак, чтобы хотя бы задним числом придать своему положению законный вид. Она отказала, сказав, что стара для таких глупостей. На самом деле она просто не могла представить себя чьей-то женой. После стольких лет абсолютной власти роль обычной женщины рядом с мужчиной казалась ей теснее любой тюрьмы.

Роман Остапович не обиделся. Он жил в своей избе, помогал по хозяйству, иногда чинил то, что требовало крепких рук, но все чаще чувствовал себя лишним. Павел, напротив, падал все ниже. Он пил, буянил, приставал к женщинам, которые больше не хотели подчиняться прежним правилам. Однажды он напал на молодую вдову, и тогда другие женщины избили его так, что он неделю не вставал. После этого его прежний ореол исчез окончательно. Из нужного человека он стал пьяницей, которого терпели только потому, что не знали, куда деть.

Дети взрослели и становились самой тяжелой проблемой. К концу пятидесятых старшим было по тринадцать-четырнадцать, и они уже знали правду или ее достаточную часть. Одни смирялись: их отец — покойный дядя Андрей, живой дядя Павел или тихий дядя Роман. Другие бунтовали. Мальчики болезненно чувствовали клеймо незаконного рождения. В школе соседней деревни их дразнили, называли детьми позора. Драки случались так часто, что взрослым приходилось вмешиваться снова и снова.

Один из мальчишек, Петрик, сын Андрея от одной из первых женщин, в пятнадцать лет сбежал. Искали долго, но не нашли. Через год пришло письмо из далекого рабочего поселка: он взялся за тяжелую работу и хотел начать жизнь подальше от места, где родился.

Девочки страдали иначе. Они слишком рано узнали, как взрослые распоряжались близостью, как их матери ходили к мужчинам не по любви, а по необходимости. Некоторые повторяли увиденный порядок и в подростковом возрасте становились слишком доверчивыми с парнями из соседних сел. Другие, наоборот, закрывались, боялись мужского внимания, не могли представить себе обычных отношений.

Надия, дочь Оксаны, в шестнадцать лет действительно уехала учиться. Через полгода вернулась беременной и молчаливой. Отца ребенка не назвала. Родила с помощью Соломии Назаровны и растила девочку одна, избегая разговоров. Ходили слухи, что в городе с ней случилось насилие, но доказательств не было. Ганна Мироновна пыталась подойти к ней, но Надия смотрела так, что старуха отступала. В этом взгляде было все обвинение, которое новое поколение не умело или не хотело произносить: это ты создала наш ад.

К началу шестидесятых в деревню стали приходить мужчины из других мест. Демобилизованные, рабочие со строек, люди без крепких корней, ищущие, где бы осесть. Слухи о деревне, где много одиноких женщин и мало мужчин, распространялись быстро. Одни приезжали всерьез: сватались, женились, строили избы, принимали детей. Другие появлялись ненадолго, пользовались чужой усталостью и уходили дальше. Ганна Мироновна уже не могла это контролировать. Ее власть умерла вместе с Андреем, а может, еще раньше, когда дети начали задавать вопросы.

Деревня медленно возвращалась к обычному устройству. Появлялись семьи, настоящие мужья, настоящие отцы, новые дети, не записанные в тайные тетради. Но старые раны не затягивались. Те, кто помнил систему, не могли забыть. Те, кто родился внутри нее, не могли простить.

Павел Лисенко умер в 1963 году при неясных обстоятельствах. Его нашли в реке с разбитой головой. Официально сказали: пьяный упал с моста. Неофициально многие считали, что ему помогли. Подозревать можно было слишком многих. За последние годы он успел причинить боль почти каждому. Похоронили его тихо, на краю кладбища, без почестей и почти без людей. Даже его дети, а их было одиннадцать, не пришли. Они ненавидели не столько отца, сколько историю, которую он воплощал.

Роман Остапович пережил Павла на пять лет. Умер от сердечного приступа в 1968-м, ночью, в своей избе. На его похороны пришли многие. Все же он защищал деревню, не требовал лишнего, не превращал свое прошлое в плеть. Его похоронили рядом с Андреем, тоже под безымянным крестом.

Ганна Мироновна прожила дольше всех. Она умерла в 1975 году, в восемьдесят два. Последние годы провела почти одна. Ее избегали даже женщины, когда-то стоявшие рядом с ней на ночных советах. Слишком тяжела была память. Дети, выросшие в том порядке, презирали ее открыто, называя виновницей всех бед. Ганна Мироновна не оправдывалась. Не объясняла, что выбирала между гибелью и грехом. Она молча доживала свой век, зная, что судить ее будут те, ради кого она когда-то решилась на невозможное.

Перед смертью она позвала к себе Надию, дочь Оксаны. Ей было уже под тридцать, и старую председательницу она помнила как страшную одинокую женщину, которой уступали дорогу. Ганна Мироновна сказала ей:

— Мы делали, что могли, чтобы выжить. Не суди нас слишком жестоко.

Надия ничего не ответила. Просто вышла из избы. Хоронили Ганну Мироновну без речей, венков и почестей. Пришла горстка старух, больше из памяти о прошлом, чем из любви.

После ее смерти деревня начала умирать уже по-настоящему. Молодые уезжали в города — учиться, работать, строить жизнь подальше от места, где каждая тропинка знала слишком много. К началу восьмидесятых осталось около тридцати человек, почти все старики. Избы пустели, крыши проваливались, огороды зарастали бурьяном. Общее хозяйство давно присоединили к соседнему, контору закрыли, школу тоже. Оставшиеся доживали в молчании, охраняя тайну, которую уже никто не хотел нести…