Дикий волчонок приходил каждый день, чтобы увидеть собаку

Закончив колоть дрова, Андрей вернулся на кухню и подбросил поленьев в кирпичную печь. Он решил приготовить Грому то, перед чем пёс прежде никогда не мог устоять. Из небогатых зимних запасов достал хороший кусок мяса, нарезал его крупно и опустил в кипящую воду.

Вскоре тёплый запах бульона заполнил маленький дом. Раньше обе собаки уже крутились бы рядом, услышав стук ножа о доску, и Андрею приходилось бы строго отправлять их ждать. Теперь у печи было пусто. Он смотрел на огонь и тихо убеждал себя, что на этот раз Гром обязательно поест.

В большую металлическую миску старик налил наваристый бульон и положил лучшие куски. Подождал, пока еда перестанет обжигать, надел тяжёлую куртку и вышел на крыльцо. Дверь скрипнула, но лежавший на шерстяном коврике пёс даже ухом не повёл.

Андрей специально проверил бульон, прежде чем вынести его: ослабевшая собака не должна была обжечься и окончательно отвернуться от еды. Он выбрал самую большую миску, словно щедрая порция могла вернуть прежнего Грома. Но аромат, когда-то заставлявший пса появляться на кухне без зова, теперь не вызвал никакой реакции.

Андрей поставил миску у его носа и присел рядом. Он позвал Грома, напомнил, что впереди долгая холодная зима и для неё нужны силы. Овчарка с усилием подняла тусклые глаза, без интереса посмотрела на мясо и отвернула морду.

Это был уже третий день, когда пёс отказывался от любой пищи. Из приоткрытой пасти вырвалось облачко пара, Гром тяжело вздохнул и снова опустил голову на холодные доски. Андрей погладил его по спине и почувствовал, насколько быстро исхудало крепкое когда-то тело.

Ещё недавно ладонь упиралась бы в плотные мышцы, которые выдерживали долгую работу и бег по сугробам. Теперь рёбра ощущались при каждом движении руки, шерсть стала сухой и утратила блеск. Старика пугала не только худоба: Гром словно сознательно отказывался от всего, что могло поддержать его силы.

— Нельзя так сдаваться, дружище, — произнёс он, стараясь говорить ровно. — Она бы не захотела видеть тебя таким. Нам с тобой всё равно придётся жить дальше. Теперь мы остались вдвоём.

Гром зажмурился, словно хотел спрятаться от этих слов. Старик ещё немного посидел возле него, пока ветер не добрался под тёплую одежду. Потом поднялся, оставил еду на месте и вернулся в дом, надеясь, что без свидетеля пёс всё-таки подойдёт к миске.

Через щель в занавеске Андрей продолжал наблюдать за крыльцом. Солнце ушло за деревья, вода во дворе затянулась льдом, а на бульоне появилась тонкая корка. Гром дрожал, но не просился к печи. Его память будто удерживала рядом умершую подругу: он ждал лая из темноты и привычного толчка в бок, а слышал лишь ветер.

С каждым часом очертания двора становились менее различимыми. Пёс лежал там же, хотя холод проникал сквозь старый коврик и сковывал доски. В нём словно угасал даже инстинкт самосохранения: голод, мороз и зов хозяина оказывались слабее тоски, которой невозможно было объяснить, что ожидание напрасно.

Первые крупные снежинки оседали на его тёмной спине. С кружкой горячего чая в руках Андрей смотрел, как очертания пса растворяются в сумерках, и всё яснее понимал: одним теплом и едой эту беду не исправить. Если Гром не захочет жить сам, зима заберёт его без всякой борьбы.

На следующий день мороз окреп. Андрей трижды выходил к собаке, менял воду, приносил свежую густую кашу с варёной говядиной и каждый раз слышал только тяжёлое дыхание. Гром отворачивался к стене, а хозяин просил его съесть хотя бы немного и признавался, что не вынесет ещё одной потери.

Давить на пса он не стал. К вечеру Андрей снова поставил полную миску на край крыльца и ушёл заниматься домом. Он рассчитывал на голод и природное упрямство старой овчарки, не подозревая, что из темнеющего леса к запаху мяса уже тянулось другое голодное существо…