Дочь перевезла меня к себе и дала лучшую комнату, но вскоре я поняла, что за её заботой скрывалось нечто другое

Она моргнула.

— В каком смысле?

— В обычном.

Дочь отвела взгляд к окну.

— Сейчас всем непросто.

Я могла спросить прямо. Могла сказать: я слышала. Могла вцепиться в нее словами, как в плечи, и заставить смотреть мне в глаза. Но рядом в гостиной засмеялся Миша, няня что-то напевала, Андрей говорил по телефону уверенным деловым голосом. Я вдруг поняла: если они решились обсуждать такое ночью, они могут решиться и на большее. А я здесь одна. В чужой квартире. С коробками, где мои вещи разложены так, что я сама не знаю, где что.

— Мне надо съездить домой, — сказала я.

Ольга сразу напряглась.

— Зачем?

— Взять теплую кофту. И документы на полке остались.

— Какие документы?

— Медицинские. На сердце.

— Я съезжу сама.

— Нет, я хочу пройтись. Воздухом подышать.

Она улыбнулась слишком быстро.

— Мам, тебе тяжело. Лестница, дорога. Давай Андрей отвезет после обеда.

Я посмотрела на нее и впервые за много лет не узнала.

— Хорошо, — сказала я. — После обеда.

Но после обеда Андрей не смог. Потом у Миши поднялась температура. Потом Ольга сказала, что на улице дождь, и мне лучше не простудиться. На следующий день у меня внезапно пропали ключи от старой квартиры.

— Ты сама отдала мне связку, — сказала дочь, когда я стала искать в сумке.

— Не отдавала.

— Мам, ну как же. Ты еще сказала: «Оля, возьми, а то я потеряю». Может, ты забыла?

Она произнесла это мягко, почти жалобно. В дверях стоял Андрей и молча смотрел.

Ком подкатил к горлу. Я опустила сумку на стул.

— Может, забыла, — сказала я.

И увидела, как Андрей чуть заметно улыбнулся.

С этого дня я начала записывать все.

У меня была старая привычка: после смерти Николая я вела тетрадь расходов. Пенсия, коммунальные, лекарства, продукты. Записывала не потому, что память стала плохой, а потому что так спокойнее. В одной из коробок я нашла тонкий блокнот в клетку, обложка помялась при переезде. Спрятала его под матрас, вместе с ручкой.

«Ключи не отдавала. Очки лежали на тумбочке — утром их перенесли в ящик с полотенцами. Лекарства: вместо половины таблетки вечером в контейнер положили целую. Проверять».

Писала мелко, прижимая страницу ладонью, будто кто-то мог заглянуть через плечо. Руки тряслись. Иногда я сама себе казалась смешной: старая женщина в роскошной комнате играет в разведчицу. Но потом вспоминала голос Андрея: «Ограничение дееспособности». И внутри все каменело.

На третий день они снова вернулись к документам. Ольга принесла папку вечером, когда я сидела в гостиной и складывала Мишины кубики в коробку. Внук топал рядом, цеплялся за мое колено, лепетал свое «ба-ба». От этого «ба-ба» у меня каждый раз сжималось сердце.

— Мам, я записала тебя к врачу, — сказала Ольга.

— К какому?

— Неврологу. Просто провериться. Ты же жаловалась, что голова кружится.

— Я не жаловалась.

Она вздохнула, как вздыхают с упрямым ребенком.

— Мам, жаловалась. Вчера утром.

Андрей сидел в кресле с ноутбуком. Не вмешивался, но я чувствовала его внимание кожей.

— Я поеду к своему врачу, — сказала я. — К Светлане Игоревне в поликлинику.

— Там очереди. А тут частный центр, хороший специалист.

— Я сказала, к своему.

Ольга сжала папку.

— Почему ты все усложняешь?