Дочь перевезла меня к себе и дала лучшую комнату, но вскоре я поняла, что за её заботой скрывалось нечто другое

Миша уронил кубик. Я наклонилась, подняла, хотя в пояснице стрельнуло болью.

— Потому что простое иногда пахнет обманом.

В комнате стало тихо. Андрей медленно закрыл ноутбук.

— Мария Павловна, вы на что намекаете?

Я посмотрела на него. У него были ровные зубы и слишком спокойные глаза.

— На то, что я не люблю спешить.

Он улыбнулся.

— Осторожность — хорошее качество. Главное, чтобы она не превращалась в подозрительность.

После этих слов Ольга заплакала. Беззвучно, отвернувшись к окну. И вот это было хуже всего. Я могла злиться на Андрея, бояться его, презирать. Но слезы дочери разбивали меня на части. Я видела ее маленькой, с разбитыми коленками, видела подростком, хлопающей дверями, видела невестой в простом платье, когда она шепнула мне: «Мам, я счастлива». Я не знала, где в этой женщине кончалась моя Оля и начинался человек, который готов спрятать мои ключи.

Вечером я дождалась, пока в квартире утихнет. Няня ушла, Миша спал, Андрей разговаривал в кабинете. Ольга пошла в душ. Я вышла из комнаты и быстро, насколько позволяли ноги, прошла к детской. Радиона няня стояла на месте. Я включила запись на старом телефоне, который держала в кармане халата. Телефон был еще Николая, с треснутым углом, но диктофон работал. Я положила его на полку за мягкого зайца и нажала красную кнопку.

За стеной сначала шумела вода. Потом послышался голос Андрея из кабинета, отдаленный, но различимый через открытую дверь.

— Нет, квартира пока не продана… Да, старуха заупрямилась… Я разберусь… Не надо приезжать сюда… Я сказал, не надо.

Я стояла в темноте детской, слушала и чувствовала, как страх становится тяжелее, но ровнее. Уже не ледяной удар, а камень в груди. Камень, который можно нести.

На следующий день я попросила няню Татьяну помочь мне найти очки.

Татьяна была тихая женщина лет сорока, с усталым лицом и добрыми руками. Она приходила к девяти, переодевалась в домашние брюки и весь день занималась Мишей: кормила, гуляла, стирала маленькие бодики. Ольга говорила с ней вежливо, Андрей почти не замечал.

— Они у меня то появляются, то исчезают, — сказала я, когда мы остались на кухне вдвоем. — Может, я правда уже не туда кладу.

Татьяна посмотрела на меня внимательно.

— Вчера видела ваши очки в комнате на тумбочке. Потом Ольга Андреевна заходила. После этого не знаю.

Я замерла с чашкой в руке.

— Вы уверены?

— Уверена. Я еще подумала, красивые, в тонкой оправе.

Она тут же испугалась своей смелости и стала вытирать стол, хотя он был чистым.

— Татьяна, — тихо сказала я. — У вас есть дети?

— Сын. Десятый класс.

— Тогда вы поймете. Иногда человек не может поверить, что родной ребенок делает что-то плохое. Ему нужны глаза другого человека.

Татьяна перестала тереть стол. В кухне тикали часы, хотя я раньше не замечала, что они вообще есть.

— Я ничего не хочу знать, Мария Павловна, — прошептала она. — Мне работа нужна.

— Я не прошу вас ввязываться. Только если увидите что-то странное, запомните. Для себя.

Она кивнула, не поднимая глаз.

В тот же вечер мне стало плохо. Не так, как бывает от давления, когда стучит в висках. Сначала появилась ватная слабость, потом язык стал тяжелым, мысли поплыли. Я сидела за столом, передо мной стояла чашка травяного чая, который принесла Ольга.

— Мам, ты бледная, — сказала она.

Я хотела ответить, но слова вышли медленно, вязко.

— Устала…