«Если вы позволите мне остаться, я приготовлю ужин» — сказала бездомная девушка вдовцу фермеру

Наутро Оксана проснулась ещё до рассвета. Ноги и спина болели после дороги, но оставаться в постели ей было тревожно: право на эту комнату пока держалось только на вчерашнем ужине. Она надела платье, которое успела выстирать с вечера и повесить у окна, и босиком прошла по тёмному коридору.

На кухне всё оставалось на своих местах. В тишине особенно отчётливо слышалось, как бьётся сердце. Оксана привычно занялась печью, почти не нуждаясь в свете. Когда пламя осветило стены и стала закипать вода, у неё появилось знакомое спокойствие: здесь она знала, что делать. В жестяной банке нашлось немного жареного кофе. Она растёрла зёрна в ступке и не спеша процедила напиток. Запах потянулся по дому, приглашая просыпаться.

Хозяин появился прежде, чем она закончила. Он по-прежнему держал младенца и выглядел невыспавшимся. Постоял, наблюдая, как уверенно гостья обращается с его посудой. Это задевало что-то внутри, но не вызывало желания её остановить. Просто слишком долго кухня оставалась пустой, и видеть в ней человека было непривычно — как смотреть на свет после долгого полумрака.

Оксана предложила ему кофе и принялась готовить тёплое молоко для мальчика. Михаил сел за стол. После смерти Елены утренние разговоры исчезли из его жизни, и теперь начинать приходилось заново.

Он сказал, что платить ей нечем. С тех пор как он остался один, хозяйство давало лишь самое необходимое. Михаил едва справлялся со скотом и посевами. Дети требовали постоянного внимания, и уйти в поле, не отвлекаясь на дом, он не мог. При каждом плаче приходилось бросать одно дело ради другого. Так и проходили дни: работа не ждала, а оставить малышей без ухода было невозможно.

— Мне не нужно жалованье, — ответила Оксана. — Дайте еду и крышу над головой. Пусть я остаюсь, пока от меня есть польза. Я и стираю, и шью, и готовить умею. С огородом справлюсь, за детьми посмотрю. Работы я не боюсь.

Михаил молчал, поворачивая кружку в больших ладонях. Потом коротко кивнул. Оксана ещё научится понимать этот скупой жест: порой в нём помещалось всё, на что у него не находилось слов. Никаких долгих условий они не обсуждали. Солнце ещё только поднималось, а девушка уже снова засучила рукава.

Первые дни они жили среди работы и осторожного молчания. Оксана поднималась раньше остальных, растапливала печь, варила кофе. К завтраку был ржаной хлеб или пироги, для маленького Даниила — свежая каша. Она старалась, чтобы к возвращению Михаила с поля обед уже ждал на столе. Когда он, пыльный и потный, переступал порог, ему больше не приходилось разрываться между голодным ребёнком и холодной кухней.

Кастрюли висели на крючках вычищенные, бельё лежало в сундуках выстиранное и сложенное. Двор Оксана подметала, заросший огород выполола. Из семян, полученных от проезжего торговца, поднялись капуста, лук-порей, петрушка и мята. Изменения были небольшими по отдельности: чистая рубашка, готовая еда, ухоженная грядка. Но вместе они возвращали дому вид места, где завтрашнего дня ждут, а не просто стараются до него дожить.

Михаил замечал всё. Он не ходил за Оксаной с похвалами, а порой даже старался не показывать удивления. Однако каждый день находил что-нибудь, на что прежде не хватало рук: дети умыты и накормлены, ужин на печи, в огороде порядок. Благодарность была такой сильной, что от неё становилось больно. Ему делалось легче, и именно это облегчение причиняло вину. Жизнь в доме налаживалась без Елены.

Вину он носил с той ночи, когда она заболела. Всё началось с внезапной лихорадки — здесь знали, как быстро она может свалить крепкого человека. Михаил в это время был на дальнем пастбище: бык угодил в канаву, и нужно было за ним ухаживать. Вернувшись через два дня, хозяин нашёл жену в жару. Она дрожала под тремя одеялами, а взгляд был мутным и неподвижным.

За врачом он скакал всю ночь. До деревни было далеко, но страшнее расстояния оказалось то время, которое уже нельзя было вернуть. Когда Михаил привёз доктора, болезнь успела зайти слишком далеко. Елена прожила ещё два дня. В бреду звала детей, а умерла дождливым утром. Михаил держал её за руку.

Софии тогда было пять лет. Она не спала и смотрела из дверей своей комнаты. Видела, как перестала дышать мать. Видела отцовские слёзы — впервые в жизни. С той поры в её поведении появилась взрослая сдержанность, за которую взрослые иногда принимают детское отчаяние…