Фермер купил старого пса из жалости, не подозревая, что тот приведёт его к странной находке в лесу

— Снимаю! — голос журналистки звенел от страха. — Люди подключаются. Уже тысячи смотрят.

Я обернулся к Илье. Он вжался в сиденье и закрыл голову руками. Привычный жест того, кто слишком долго ждал удара.

Я накрыл его собой.

— Не смотри, сынок.

Снаружи человек снова замахнулся. Нина вдруг распахнула окно на узкую щель и закричала так, что у меня заложило уши:

— Это прямой эфир! Вас видят люди! В машине ребенок и следователь! Любой выстрел будет записан!

Боец замер. Приклад остановился у стекла. Он увидел камеру, красный огонек, понял главное: это уже не спрячешь в лесу.

У него на груди зашипела рация. Сквозь помехи прорвался взвинченный голос:

— Отбой! Уходить! Информация ушла наверх. Не трогать машину!

Он выругался, плюнул на капот и побежал к внедорожнику. Машины взревели моторами, резко развернулись и умчались, оставив за собой дым и грязь.

Левин медленно опустил пистолет. Лоб у него блестел от пота.

— Пронесло, — сказал он. — Нина, твоя камера сейчас спасла нам жизнь.

— Поехали, — выдавил я. — Пока они не передумали.

До города мы ехали почти молча. Левин гнал машину, включив служебный сигнал. Илья снова прилип к окну.

Для мальчика, который семь лет видел только камни, деревья и узкий кусок неба, город был ударом. Дома, светофоры, потоки машин, вывески, шум — все это обрушилось на него лавиной. Он смотрел не с восторгом, а с ужасом.

— Дядя Яков, — тихо спросил он, дернув меня за рукав. — Здесь волки есть?

— Есть, — сказал я горько. — Только здесь они ходят в хорошей одежде. Но мы тебя им не отдадим.

Нас привезли не в полицию, а сразу в большую детскую больницу. Левин успел все организовать. У входа ждали врачи, медсестры, охрана. Когда Илью вывели из машины — грязного, худого, пахнущего дымом и сыростью, — женщины ахнули. Кто-то заплакал.

Его увели мыться, осматривать, кормить осторожно и понемногу. Я хотел пойти следом, но пожилая врач остановила меня.

— Ему нужны врачи и покой. Вы сделали главное. Вы вернули его. Теперь наша очередь. А вам самому тоже нужна помощь.

Я посмотрел в зеркало в холле. Оттуда на меня глянул старик с серым лицом, ссадинами, закопченной курткой и глазами человека, который прошел через пожар.

— Я подожду, — сказал я и сел на банкетку. — Пока мать не приедет. Я обещал.

Часы тянулись вязко. Левин уехал в управление поднимать дело и ломать местную круговую поруку. Нина сидела рядом, печатала материал и отвечала на звонки. Крупные редакции наперебой требовали комментарии. Она всем говорила одно:

— Мальчик не цирк. Будет правда, а не шоу.

К вечеру двери отделения распахнулись. В коридор вбежала женщина.

Я узнал ее. Видел когда-то на старых фотографиях в газетах. Она постарела, осунулась, но глаза остались теми же — огромными, обезумевшими от надежды и страха.

Она не спросила палату. Просто почувствовала.

Я поднялся и увидел, как открылась дверь.

Илья, уже вымытый, с подстриженными волосами, в чистой больничной пижаме, сидел на кровати. На ладони он держал яблоко и не ел его, а нюхал.

Женщина вошла.

Яблоко выпало и покатилось по полу.

— Мама…

Это было не слово. Это был выдох после семи лет под землей.

Она упала перед кроватью на колени и обняла его. Крик, который вырвался у нее из груди, был таким полным боли и счастья, что я тихо закрыл дверь и отвернулся.

Старый Семёныч плакал в больничном коридоре. И ему было все равно, кто смотрит.

Через час вернулся Левин. Лицо у него было мрачное.

— Надо поговорить.

Мы вышли на пожарную лестницу.

— Что с Долговым?