Фермер купил старого пса из жалости, не подозревая, что тот приведёт его к странной находке в лесу

Я не смог соврать. И правду целиком сказать не смог.

— Он воин, Илья. Он дал нам время. Если мы сейчас не уйдем, его жертва будет напрасной. Понимаешь? Напрасной.

Это слово дошло до него. Он кивнул, вытер лицо рукавом и поднялся.

Мы пошли вверх по склону, стараясь держаться камней, чтобы не оставлять следов. Домой я его не вел. Там нас наверняка уже ждали. Я взял направление к старой лесовозной дороге, откуда можно было выбраться к большой трассе.

План был отчаянный: поймать попутку, добраться до крупного города, найти центральных следователей или хоть какую-то службу, не связанную с местными. Своим я больше не верил. Если Долгов смог держать ребенка в плену семь лет, значит, в округе у него были не друзья, а хозяева на цепочке.

Идти становилось все труднее. Илья знал лес, двигался тихо, но силы быстро покидали его. Организм, который годами жил на консервах, ягодах и страхе, не выдерживал долгого пути. Через час он начал спотыкаться. Я подхватил его под руку. Он был страшно легким — кости и тряпье.

— Дядя Яков, — прошептал он. На коротком привале я успел назвать ему свое имя. — А мама правда ждет?

— Правда, сынок.

Я молился, чтобы это было правдой. Семь лет — долгий срок. Люди ломаются, уезжают, меняются, умирают внутри. Но мальчику нужна была цель.

— Она ждет тебя каждый день. Комнату твою не трогала.

— Я забыл ее лицо, — тихо сказал он. — Помню только запах. Духи… и пироги. А лицо расплывается.

У меня защемило сердце.

Сзади, далеко внизу, послышалось жужжание. Я обернулся и увидел над верхушками маленькую темную точку. Летательный аппарат. Искали нас сверху.

— Ложись!

Я толкнул Илью под разлапистую ель и накрыл нас своим бушлатом. Жужжание приблизилось, зависло, ушло дальше вдоль распадка.

— У них техника, — выдохнул я. — Могут искать по теплу. Надо в воду. Ручей собьет след.

— Я знаю ручей, — оживился Илья. — За хребтом. Я там воду брал, когда снега не было.

— Веди.

Мы шли по ледяной воде почти два часа. Ноги сводило от холода, хотелось выть, но мы терпели. Илья шел впереди и безошибочно выбирал камни. Он действительно стал частью этого леса — не свободной, а вынужденной, выученной страхом.

К вечеру мы вышли к заброшенным домам у старых родников. Несколько сгнивших срубов, покосившийся колодец, пустота. Зато здесь ловила связь. Едва-едва, одна полоска, то появлялась, то исчезала.

Телефон у меня был старый, кнопочный, но живой. Батарея мигала красным.

Кому звонить? В полицию — нельзя. Спасателям — передадут местным. Тогда я вспомнил журналистку Нину Корневу. Она как-то приезжала писать о вымирающих деревнях, сидела у меня на кухне, задавала слишком много вопросов и оставила визитку.

«Если случится что-то важное — звоните, Яков Семёнович».

Важное? Тут не просто важное. Тут земля горит.

Пальцы плохо слушались, но я набрал номер.

Гудки тянулись вечность.

— Алло? — голос был сонный. — Кто это?

— Нина. Это Ланин. С дальнего подворья. Помнишь?

— Яков Семёнович? Что случилось?

— Слушай и записывай. Я нашел Илью Сорокина.

На том конце повисла тишина.

— Кого?

— Мальчика, который пропал семь лет назад. Он жив. Мы в заброшенных домах у родников. За нами гонятся вооруженные люди. Нужны не местные. Поднимай шум. Зови следователей из центра, прессу, кого угодно. Только не районную полицию.

— Это шутка?