Гаишник вымогал деньги у священника… Но под рясой оказался боевой полковник в отставке

После этих слов отец Микола развернулся и ушёл обратно за ворота. Журналисты ещё долго шумели снаружи, но он больше не вышел. День, однако, не собирался отпускать его в тишину.

К вечеру у храма остановилась дорогая иномарка. Из неё вышла женщина в тёмном платке, с покрасневшими от слёз глазами. Это была жена Литвиненко и дочь Бондаренко. Она почти бегом поднялась к воротам и упала на колени перед священником, когда тот выходил закрыть калитку.

— Пощадите их! — закричала она, задыхаясь. — Заберите показания. У отца сердце, мужа в тюрьме убьют, он не выдержит. Мы вернём деньги, всё вернём, только остановите это.

Коваленко остановился перед ней. Он видел женщину, которая, возможно, ещё недавно с презрением смотрела на тех, у кого её семья отнимала последнее. На ней были дорогие туфли, но колени уже испачкались пылью; пальцы судорожно сжимали платок, а взгляд метался между его лицом и воротами храма. Теперь она умела плакать — громко, убедительно, на виду.

— Деньги нельзя просто вернуть, — сказал он. — Как вы вернёте здоровье фермеру, у которого ваш муж забрал средства, отложенные на ремонт техники? Как вернёте человеку веру в справедливость после того, как он годами боялся дороги?

— Но мы же люди! — вскрикнула она, хватаясь за край его рясы. — Мы ошиблись!

— Ошибка — это когда человек по рассеянности забывает закрыть дверь. То, что делал ваш муж, — долгий сознательный выбор. Я не могу забрать правду обратно. Она уже не моя. Она принадлежит закону. Хотите помочь им — молитесь за их души. Сейчас это единственное, что имеет смысл.

Женщина вскочила. Слёзы словно высохли мгновенно, а лицо исказилось ненавистью.

— Это ты виноват! — выкрикнула она. — Герой нашёлся! Мы тебя уничтожим. Твой храм сгорит, а тебя сотрут в пыль. Ты не понимаешь, с кем связался.

Отец Микола смотрел на неё с глубокой усталой жалостью.

— Я связывался с врагом в открытом бою, когда за спиной были только рация и несколько патронов. Твоя угроза для меня — шум ветра. Иди, пока я не вызвал патруль.

Она ещё выкрикивала проклятия, садясь в машину. Священник стоял в сгущающихся сумерках и думал о том, как быстро раскаяние превращается в ненависть, если человеку отказывают в привычной безнаказанности. В её отъезжающих фарах дрожала не просьба о милости, а обещание новой беды…