Главврач не видел в ней ничего особенного, но вскоре понял, как сильно ошибался

Я справилась.

Потом ещё два часа кропотливой работы. Освободить спайки. Не повредить лёгочную ткань. Закрыть всё так, чтобы организм потом зажил правильно.

Это не эффектная хирургия. В ней нет красивого жеста для зрителей. Это внимательная, почти ювелирная работа. Именно такая, которую я любила больше всего.

Когда я сказала: «Закрываем», операционная будто выдохнула.

Тихо. Едва слышно.

— Хорошо сделано, — сказал Павел Романович.

Я не ответила. Просто продолжала шить.

Берестов ждал в коридоре один.

Охрана осталась снаружи. Он стоял у окна и повернулся сразу, как только я вышла. Я сняла маску.

Он посмотрел мне в лицо и понял раньше, чем я заговорила. Плечи у него опустились совсем чуть-чуть. Почти незаметно.

Но я заметила.

— Всё хорошо, — сказала я. — Операция прошла так, как я планировала. Алина сейчас в реанимации. Состояние стабильное.

Он молчал секунду.

— Спасибо. Просто спасибо.

— Не благодарите пока. Восстановление займёт время. Я буду наблюдать.

— Знаю.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Можно вопрос не по делу?

— Можно.

— Вам здесь хорошо?

Я не ожидала.

Подумала.

— Пока не знаю. Я только начала.

— Правильный ответ.

Он коротко кивнул мне — почти поклон, но без театральности. Так кланяются люди, которые делают это редко, зато всерьёз.

И пошёл к дочери.

Я вышла через служебный выход.

Чёрные машины всё ещё стояли у главного входа, но меня они больше не интересовали. Я прислонилась к стене, вдохнула прохладный воздух. Ноги гудели, спина ныла. Почти шесть часов на ногах — в пятьдесят четыре это ощущается иначе, чем в тридцать.

Это нормально.

Я достала телефон и набрала тётю Анну.

— Всё, — сказала, когда она ответила.

— Ну?

— Хорошо.

Она помолчала.

— Сладости в жёлтой коробке не забудь.

Я засмеялась. По-настоящему. Устало, тихо, одна у служебного выхода, с гудящими ногами и пустой головой.

— Не забуду.

Алина восстанавливалась хорошо…..