Главврач не видел в ней ничего особенного, но вскоре понял, как сильно ошибался

— Хорошо. Тогда давайте.

Операцию назначили через три недели.

Каждое утро я начинала со снимков Алины. Не потому, что плохо помнила. Наоборот. Мне нужно было, чтобы каждый рубец, каждый спаечный участок, каждый анатомический ориентир стал частью моего внутреннего зрения.

Я думала об этом в дороге. Вечером, глядя в потолок маленькой квартиры. Один раз мне приснилась операционная — свет лампы, руки, тишина. Это была нормальная подготовка. Я всегда так готовилась к трудным случаям.

За неделю до операции мы с Павлом Романовичем провели два разбора. Снимки, схемы, возможные осложнения.

— Здесь я бы пошёл иначе, — сказал он однажды.

— Почему?

— Риск задеть нерв.

Я посмотрела внимательнее, потом объяснила свой ход.

Он слушал, думал, потом кивнул:

— Да. Так надёжнее.

Это был хороший момент. Не потому, что я оказалась права. А потому, что мы говорили так, как и нужно говорить перед сложной операцией: без самолюбия, без борьбы за первенство, только о пациенте.

Накануне я позвонила тёте Анне.

— Ну как ты? — спросила она.

— Завтра операция. Большая.

— Боишься?

— Нет.

— Врёшь.

Я засмеялась.

— Немного.

— Вот и правильно. Кто совсем не боится, тот не думает. А ты думаешь — значит, сделаешь как надо.

— Я к тебе приеду на следующей неделе.

— Зачем?

— Хочу.

Она помолчала.

— Тогда привези сладости. Те, в жёлтой коробке.

— Привезу.

Я положила телефон и посмотрела в окно. За ним был большой город: огни, шум, движение, чужие окна. Завтра нужно было просто войти. Надеть перчатки. Взять инструмент. И сделать то, что я умею.

Утром, когда я переодевалась, в раздевалку постучали.

Молоденькая медсестра заглянула растерянно.

— Елена Андреевна, там у главного входа машины.

— Какие машины?

— Много. Большие. Чёрные. Люди какие-то серьёзные.

Я завязала шнурок и поднялась.

— Это родственники пациентки.

— Да, но они…

Она не смогла подобрать слово.

— Очень серьёзные?

— Да.

— У них дочь на операции. Им положено быть серьёзными.

В коридоре у панорамных окон уже стояли несколько сотрудников. Смотрели вниз.

Я тоже взглянула.

У входа действительно стояли три больших чёрных внедорожника, ровно, один за другим. Рядом — несколько мужчин. Берестов стоял у второй машины. Уже без трости. Неподвижный, собранный, с лицом, по которому невозможно было прочесть ни страха, ни надежды.

Кто-то рядом шепнул:

— Кто это вообще?

— Неважно, — сказала я.

И пошла к операционной.

Операционная пахнет одинаково везде. Антисептик, металл, едва уловимый запах аппаратуры. В любой точке мира, в любой клинике, стоит войти — и ты дома.

Я проверила инструменты. Не потому, что не доверяла операционной сестре. Просто я всегда должна знать руками, что лежит на столе.

Наркоз был дан. Давление ровное. Пульс хороший. Анестезиолог работала тихо и уверенно. Павел Романович встал напротив.

— Готовы?

— Да.

Я наклонилась над столом.

И всё лишнее исчезло.

Посёлок. Рогачёв. Три года тишины. Маленькая квартира. Автобусы. Чужие разговоры. Всё отступило.

Остались свет лампы, дыхание Алины, инструмент в руке и работа, которую нужно сделать правильно.

Операция длилась почти шесть часов.

Первый час был самым трудным. Рубцовая ткань оказалась там, где я ожидала, но живая анатомия всегда отличается от снимка. Любой хирург это знает. На картинке можно увидеть многое, но настоящая ткань всегда говорит с тобой по-своему.

Я шла медленно. Слой за слоем. Без спешки.

Павел Романович ассистировал точно. Почти без слов. Хороший ассистент — половина успеха.

На третьем часу возникло кровотечение. Небольшое, но неожиданное. Сосуд на снимках не просматривался.

Три секунды я держала поле, смотрела и думала.

Анестезиолог тихо сказала:

— Давление держим.

Павел Романович ничего не сказал, только чуть изменил положение руки, освобождая мне пространство…