Главврач не видел в ней ничего особенного, но вскоре понял, как сильно ошибался

Через двое суток её перевели из реанимации. На третий день она попросила телефон и сразу начала кому-то писать. Я всегда считала это хорошим признаком: если пациенту нужны сообщения, значит, в нём снова просыпается жизнь.

Я заходила к ней каждый день. Слушала дыхание, смотрела швы, отвечала на вопросы. Она спрашивала спокойно и по делу: когда можно будет глубоко вдохнуть, когда боль станет меньше, когда можно летать. На последнее я сказала: не раньше чем через несколько месяцев. Она кивнула так, будто уже внесла это в планы.

На пятый день она вдруг спросила:

— Елена Андреевна, папа рассказал, где вас нашёл. Что вы работали медсестрой в маленькой больнице.

— Да.

— Почему?

Я посмотрела на неё.

В её взгляде не было жалости. Только интерес.

— Устала.

— От чего?

— От борьбы. От людей, которые мешают работать. От города, который перестал быть домом.

— И уехать помогло?

Я подумала.

— Да. Мне нужно было остановиться. Побыть в тишине. Вспомнить, кто я без должности, без чужих ожиданий, без всей этой боли.

— Вспомнили?

— Вспомнила.

Алина помолчала.

— Я понимаю. После аварии я тоже долго не знала, кто я теперь. Когда долго болит, начинает казаться, что боль — это и есть ты.

— Не она.

— Теперь знаю, — сказала она тихо.

Рогачёв позвонил через три недели после моего ухода.

Номер был незнакомый. Я ответила и услышала его голос — более тихий, чем обычно.

— Елена Андреевна, добрый день. Хотел узнать, как вы.

— Работаю. Всё нормально.

— Слышал.

Пауза.

— У нас проверка была. Нашли кое-что по больнице. Не критично. Исправляем.

— Хорошо, что нашли.

— Да.

Он помолчал.

— Я хотел сказать… тот разговор в коридоре. Про утки. Это было несправедливо.

Я молчала.

— Поздно, понимаю. Но всё же…