Главврач не видел в ней ничего особенного, но вскоре понял, как сильно ошибался

Я сидела в процедурном, смотрела на коробку со шприцами, на перчатки, на таблицу давления у пациентов и думала, что моей прежней операционной больше нет. Теперь мои четыре стены — это кушетка, холодильник с вакцинами, шкаф с бланками и дверь, которую я закрываю тихо.

А где-то на дороге за много километров от посёлка в эту минуту уже начиналась история, которая через несколько часов ворвётся в мою тишину.

Тогда я, конечно, этого не знала. Это уже потом, оглядываясь назад, начинаешь видеть тонкие ниточки, которые тянутся к тебе издалека.

Позвонили ближе к вечеру.

Я как раз надевала пальто и радовалась, что успею на автобус. Звонил Егор Клюев из приёмного покоя — молодой фельдшер, год как после учёбы, старательный и до сих пор пугающийся всего, что не укладывалось в инструкцию.

— Елена Андреевна, вы ещё не ушли?

— Уже одеваюсь. Что случилось?

— Тут привезли мужчину. Авария на трассе. Без документов. Попутная машина доставила. Состояние…

Он замялся.

По голосу я поняла: плохо.

— Какое состояние, Егор?

— Давление падает. Живот напряжённый. Андрей Ильич смотрит, но…

Андрей Ильич Гордеев был нашим единственным хирургом. Тридцать шесть лет, хороший парень, аккуратный врач. Аппендицит, грыжа, желчный — с этим он справлялся уверенно. Но в голосе Егора было то, что к плановой хирургии не имеет отношения.

— Иду, — сказала я.

Пальто снимать не стала. Просто повернулась и пошла обратно.

В приёмном покое беду я почувствовала ещё из коридора. Не по крикам — криков не было. По запаху, по быстрым шагам, по тому, как Андрей Ильич стоял рядом с каталкой: плечи поданы вперёд, руки опущены, лицо серое. Так стоит человек, который уже понял: ситуация больше него.

На каталке лежал мужчина лет пятидесяти с небольшим. Крупный, темноволосый, в разорванной дорогой рубашке. Лицо в кровоподтёках, рука вывернута неестественно, но всё это было второстепенным.

Главное было в животе.

Я подошла, взяла его за запястье. Кожа холодная, влажная. Пульс частый, слабый.

— УЗИ? — спросила я.

Андрей Ильич посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло облегчение — кто-то пришёл. И тут же защита: кто ты такая, чтобы спрашивать?

— Свободная жидкость в брюшной полости, — сказал он тихо. — Много. Я звонил в крупный центр, они говорят везти.

— Мост размыло, — вставил Егор. — Объезд огромный. Он не доедет.

Андрей Ильич это знал. Я видела.

— Операционная свободна? — спросила я.

Они оба посмотрели на меня так, будто я сказала что-то на незнакомом языке.

— Елена Андреевна, — осторожно начал Гордеев, — вы процедурная медсестра.

— Андрей Ильич, — сказала я спокойно. Не потому, что мне было спокойно. Просто в такие минуты иначе нельзя. — У него, вероятно, разрыв селезёнки. Возможно, повреждён сосуд. Кровь уходит в брюшную полость. Через сорок минут, максимум через час, начнётся геморрагический шок. После этого уже будет всё равно, куда его везти. Операционная свободна?

Он смотрел долго.

Потом ответил:

— Свободна.

— Зовите Надежду Тимофеевну. Общий наркоз. Вы ассистируете.

— Я? — он побледнел ещё сильнее. — Я не…

— Вы хирург. Слушайте меня и делайте, что скажу. Этого хватит.

Я не стану подробно описывать операцию. Не потому, что мне нечего сказать, а потому, что человеку вне медицины технические детали мало что дадут.

Скажу только: она длилась четыре часа с лишним…