Ирина купила недорогой дом для себя и детей, но в дальней комнате её уже ждала пожилая женщина

— Здравствуйте, Ирина, — тихо произнёс он, избегая её взгляда. — А мама дома?

Ирина обернулась, не ответив. Тамара Васильевна уже вышла из кухни на знакомый голос. Через весь коридор мать и сын смотрели друг на друга.

— Я теперь водителем работаю, мам, — продолжил Илья. — Далеко отсюда. Работаю посменно, бываю дома не каждый месяц. С долгами рассчитываюсь, половину уже выплатил. — Он помолчал. — Марине звонил. Сказал, буду алименты с настоящей зарплаты переводить, как положено. Она выслушала и трубку положила. Но я уже два раза перевёл.

Тамара Васильевна ничего не сказала.

— Мне ничего не надо, мам, — продолжил Илья. — Вот яблоки привёз. У дороги торговали, антоновкой. Я и подумал… — Он протянул пакет. — Правда, ничего не прошу. Хотел узнать, как ты.

Она долго разглядывала его рабочую куртку, яблоки, дрожащую руку с пакетом. Потом повернулась к Ирине, будто за разрешением: ведь дом принадлежал ей. Ирина кивнула.

— Проходи, — сказала Тамара Васильевна. — Только обувь сними: Аня сегодня утром полы вымыла. И руки вымой, сейчас суп есть будем.

Порог Илья переступил осторожно, как входят в чужой дом. Нагнулся к ботинкам и долго распутывал шнурки, не поднимая головы. Из-за бабушкиной юбки выглянула Аня.

— Это дяденька, который с тортом приходил?

— Он, Анечка.

— А кричать он опять будет?

Илья выпрямился и посмотрел на девочку. Лицо у него стало таким, словно она его ударила.

— Нет. Больше никогда не буду.

Аня подумала и с серьёзностью взрослой сказала:

— Ладно, садитесь тогда. Только ту табуретку у двери не занимайте, бабушкину. Она раньше на ней сидела, когда грустила. Теперь уже не сидит.

Ужинали впятером. Максик вернулся с улицы последним и, увидев Илью, надолго задержался в дверях. Потом всё-таки прошёл к своему месту. За ужином он не произнёс ни слова, но из-за стола не ушёл.

Илья ел неторопливо, глядя в тарелку. Ирине было видно, с каким трудом он сдерживается. Тамара Васильевна молча подкладывала ему хлеб.

Когда после ужина он уже застёгивал куртку у двери, мать вынесла маленький кулёчек. Новый, только что сложенный из листа Аниной тетради. Мелким учительским почерком на нём было выведено: «Огурец свой, Тиховербово».

— Возьми. Весной посеешь, где бы ни оказался. Хоть в ведро на балконе. Поливай, наблюдай, как растёт. Это успокаивает, Илья, я знаю.

Огромный мужчина в рабочей куртке принял бумажный кулёчек на ладонь и держал бережно, словно подобранного под гнездом птенца.

— Мам, прости меня.

Тамара Васильевна поправила ему воротник — так поправляют ребёнку перед школой.

— Иди, Илья. Вернёшься с работы — приезжай. Только заранее позвони. Здесь дети.

Из окна Ирина видела, как он идёт к автобусной остановке. Тёмно-синяя куртка, сутулые плечи, медленный шаг. На ходу он осторожно убрал что-то за пазуху, во внутренний карман, поближе к сердцу.

Когда дом уснул, Ирина отправилась проверить дверь в сад. У дальней комнаты она задержалась: через приоткрытую дверь был виден ночник. Тамара Васильевна спала. На тумбочке стояла фотография Степана в рамке, рядом лежала Анина тетрадь с недоделанными кулёчками.

Липовый ящик с выжженным колоском оставался на подоконнике. Из-под кровати чуть выглядывал старый коричневый чемодан с металлическими уголками. Пустой, он был задвинут так далеко, как только позволяла кровать.

Ирина беззвучно притворила дверь, оставив узкую щель. Если Аня опять проснётся ночью от страшного сна, она увидит, где свет.