Ирина купила недорогой дом для себя и детей, но в дальней комнате её уже ждала пожилая женщина

Она ещё постояла и стала медленно опускаться на вчерашнюю табуретку у двери. Снова устроилась на самом краешке, не снимая пальто.

— Лишь бы до автобуса добраться. Поеду в город, зайду в социальную службу. Скажу: осталась без дома, определите хоть куда-нибудь.

— Никуда вы не поедете, — ответила Ирина.

Сама не ожидала от себя такой твёрдости: слова вышли сразу, без раздумий.

— Это мой дом, и я вас приглашаю, — продолжила Ирина. — Поживите пока, пока не разберёмся, пока он не найдётся.

— Не найдётся он.

Впервые за всё время по её щеке покатилась слеза. Вытирать её Тамара Васильевна не стала. Смотрела через окно на яблони, посаженные мужем, а слеза дошла до подбородка и упала на синий драп.

Проснувшаяся Аня появилась босиком, в пижаме. Поглядела на маму, на женщину в пальто, подошла к ней и немного постояла. Потом молча вложила свою тёплую ладошку в её холодную сухую ладонь, покрытую коричневыми пятнышками.

— Не плачьте. Мама сварит суп.

В тот же день Ирина оставила детей с Тамарой Васильевной и отправилась в город. Сперва — в полицию. Дежурный, молодой лейтенант с родинкой над бровью, выслушал, потёр висок ручкой и развёл руками.

— Преступления я здесь не вижу. Дом ему подарили, значит, продать он имел право. Бросить мать — некрасиво, но она ведь не беспомощная, не лежачая. Сама передвигается, разговаривает. Заявлять об исчезновении сына? Он уехал, отключил телефон, это не преступление. Пообещал пансионат и не оплатил — тут им между собой разбираться. Захочет, пусть обращается в суд. Только судиться с сыном долго, а в её-то возрасте… — Он не закончил. — Сходите в социальную службу. Там такими случаями занимаются.

В душном помещении социальной службы было полно народу. Дождавшись очереди, Ирина села перед полной женщиной в вязаном жилете. Очки у той висели на цепочке; слушая, она делала записи и ни разу не перебила.

— Можно устроить её в государственный дом-интернат, — сказала сотрудница, сняв очки. — Но сейчас по области очередь месяца на три-четыре, и то если повезёт. Понадобятся медкомиссия, справки и заявление от неё самой. Часть пенсии будет уходить на оплату. Место нормальное: тепло, кормят, медицинская помощь есть. Только ждать придётся. Где она пока останется?

— У меня.

Женщина долго и внимательно смотрела на Ирину.

— Вы родственница?

— Нет. Я купила дом.

— И разрешили ей поселиться?

— Она уже была там. Мне не пришлось её пускать.

Сотрудница помолчала, вернула очки на место.

— Хорошо, приму заявление на интернат, будем собирать документы. Если решите иначе — позвоните. Только сразу говорите, не затягивайте. — Она понизила голос. — И ещё: как она получает пенсию? У кого карта?

Этого Ирина не знала.

Дома, в Тиховербово, на кухне чистили картошку. Максик орудовал ножом, вместе с кожурой срезая чуть ли не половину картофелины; Аня мыла очищенное в тазике. У окна сидела Тамара Васильевна. Пальто всё ещё было на ней.

— Потоньше, Максик. Ты ведь не бревно обтёсываешь.

— Тамара Васильевна, ваша пенсионная карта у вас? — спросила Ирина.

Та задумалась.

— У Илюши. Забрал в июле, когда дарственную делали. Объяснил, что деньги мне в пансионате ни к чему: всё включено. А он будет с карты за моё проживание платить, так удобнее.

— Пин-код ему известен?

— Конечно. Сама сказала. Как не сказать — сын.

Ирина опустилась на табуретку.

На другой день Ирина поехала с Тамарой Васильевной сначала на почту, затем в пенсионную службу. В заявлении Тамара Васильевна просила заблокировать прежнюю карту и изменить порядок выплаты: деньги она хотела получать сама, на почте.

Молодая сотрудница с ярко-зелёными ногтями проверила сведения и вздохнула.

— За нынешний месяц пенсию перечислили на прежнюю карту три дня назад. За предыдущие месяцы она тоже туда поступала. Денег там уже нет, сняли всё, до последней копейки. Следующую выплату получите только в следующем месяце.

Тамара Васильевна ответила кивком. Ни вопросов, ни возражений. На улице она задержалась у крыльца и долго смотрела на голубей.

— А в июле он мне на хлеб выдавал по тысяче в неделю, — сказала она наконец. — Просил беречь деньги, говорил, что ему трудно. Я и берегла. Верила, что у него и вправду трудности…