Ирина купила недорогой дом для себя и детей, но в дальней комнате её уже ждала пожилая женщина

Вечером, дождавшись, когда дом уснёт, Ирина взялась за расчёты. На листке появились детские пенсии и заработок из ателье — при условии, что она каждый день будет ездить туда автобусом. Из этого надо было вычесть дорогу, газ, электричество. Огород, возможно, поможет, но лишь в будущем году. А кормить теперь предстояло ещё одного человека, у которого по меньшей мере месяц не будет денег.

Над листком она вспомнила Павла. Его ответ ей был известен: «Ира, ты опять считаешь? Это же человек». Так он говорил всякий раз, когда она принималась подсчитывать расходы. На вокзале мог отдать последние 100 незнакомому мужику: тот рассказал, будто у него украли билет. Ирина за такое ругалась. Теперь же сама думала его словами: «Ты опять считаешь? Это же человек».

Несколько дней спустя к ней заехала Света, принимавшая документы на покупку дома в центре оформления. Ирина позвонила ей за советом, а та жила в соседнем селе и обещала заскочить по дороге: завтра как раз будет ехать мимо. Это был частный визит, не служебный.

Они устроились на крыльце. Из дома доносился голос Тамары Васильевны — она что-то рассказывала Ане.

— Ирина, тут вот какое дело, — начала Света. — Она по-прежнему зарегистрирована здесь. Сын с регистрации её не снял. Но после продажи бывшие члены семьи прежнего владельца теряют право пользоваться жильём. Ты можешь обратиться в суд, и её снимут с регистрации. Родства между вами нет, прав на твой дом у неё тоже нет.

— Я не стану добиваться, чтобы её сняли с регистрации.

— Я поняла. Мне важно, чтобы ты знала своё положение. Дом твой, решение за тобой: разрешишь — останется, захочешь выселить — пойдёшь в суд, и судья тебя не упрекнёт. — Света помолчала. — Но есть другая сторона. Заболеет она или ещё что-нибудь случится — ты ведь не родственница. В больнице за неё ничего решить не сможешь. Ни подпись поставить, ни справку взять. Для них ты будешь соседкой.

— Так я соседка и есть, — ответила Ирина.

Света хмыкнула, взглянув на неё, и на этом разговор закончился.

Лишь на пятый день Тамара Васильевна повесила синее пальто на гвоздь возле двери своей комнаты. Застёгнутый чемодан по-прежнему стоял у кровати. Ирина не притрагивалась к нему, не предлагала разобрать. В этом чемодане была собрана надежда: ещё можно ждать Илью, верить, что он ошибся, перепутал день и всё поправит.

В тот же вечер, когда дети уже спали, Тамара Васильевна сама завела разговор. Ирина сидела с Максиковыми колготками, занимаясь штопкой.

— Когда вы приезжали смотреть дом, я знала о вашем приезде.

Ирина подняла взгляд от работы.

— Илюша с утра предупредил: будут покупатели, — продолжила Тамара Васильевна. — Велел сидеть тихо и из комнаты не выходить. Увидят, говорит, старуху, живущую в доме, испугаются, начнут цену сбивать. Я за дверью и осталась. — Она помолчала. — А дочка ваша под антоновкой смеялась. Слышно было. Степан сажал эту яблоню, когда Илюше пять исполнилось. Сижу, слушаю: значит, здесь девочка поселится. Пусть смеётся, хорошо ведь. И яблоне радость.

Колготки Ирина отложила.

— Но вы могли к нам выйти. Сказать нам.

— А что сказать? — Тамара Васильевна посмотрела на неё. — Что сын обманывает? Так я этого не знала. Верила, что он отвезёт меня в пансионат. Что будет у меня там своя комната, а за окном лес.

Они надолго замолчали. Потом Ирина спросила:

— Степан — ваш муж?

— Муж. Уже шестнадцать лет, как умер. Столярничал: сперва в колхозе, потом самостоятельно. Здесь всё его руками сделано. И наличники, и крыльцо, полы, шкафы — за что ни возьмись.

Тамара Васильевна сходила к себе и принесла небольшой ящик. Светлая липа была отполирована до гладкости, крышка держалась на латунных петельках, а сверху темнел выжженный колосок. Когда она открыла ящик, Ирина увидела перегородки: тонкие стенки делили его на ячейки, как соты. Позже она пересчитала их — двадцать четыре.

Внутри лежали маленькие бумажные кульки. На аккуратных сгибах и мелких, словно учительских, подписях задерживался взгляд. Ирина читала названия: свой томат «Бычье сердце», огурец, соседский кривой перец, жёлтые мамины бархатцы, пёстрая фасоль — ещё бабушкина. Среди надписей стояли годы: 2025, 2024…