Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села
Кресты на детском участке стояли в снегу, как маленькие солдаты на построении. И на каждом из них уже была прибита свежая дощечка с именем. Чёрные буквы на светлом дереве, чёткие и ровные.
Варвара прибила их сама накануне вечером, при свете фонаря. Руки замёрзли, молоток срывался, она ударила себя по пальцу дважды и оба раза выругалась шёпотом, оглядываясь, будто кто-то мог услышать. Но она закончила: каждая табличка на своём кресте, каждое имя на своём месте.
Порядок она определила по приютскому журналу, сверив с расположением могил. Это ей подсказала Аглая, помнившая, кого куда хоронили. Людей Варвара обходила лично: стучала в каждую дверь, здоровалась, объясняла.
Не приказывала, не требовала, а просто говорила: «Завтра в субботу в десять утра я буду на кладбище. Буду читать имена детей, которые здесь похоронены. Тех, из приюта».
«Если хотите прийти — приходите. Если не хотите — не приходите. Но я буду».
Реакция была разной: кто-то кивал молча, кто-то отводил глаза. Одна старуха, Пелагея Чудинова, захлопнула дверь перед носом Варвары и крикнула из-за неё: «Уходи, не бередь, и без тебя тошно!» Щербатых сказал, что прийти не сможет, у него дела в городе.
Но Варвара видела по его лицу, что никаких дел нет. Просто председатель не хочет, чтобы его видели на мероприятии, которое он официально не одобрил. Но в субботу в десять утра, когда Варвара стояла у детского участка с тетрадью в руках и остатками голоса после бессонной ночи, она насчитала одиннадцать человек.
Это были Аглая, Нюра, Зинаида, Дед Парамон на своей деревянной ноге и ещё несколько женщин, которых Варвара знала по имени. И трое мужчин, пожилых, хромых, с пустыми рукавами, заправленными в карманы — фронтовики. Они стояли чуть в стороне, суровые, молчаливые, но они пришли.
И ещё были дети: четверо из её класса, самые старшие, которые сами напросились, когда Варвара рассказала им, зачем идёт на кладбище. Она не хотела их брать, боялась, что будет слишком тяжело. Но они настояли.
«Мы тоже хотим помянуть», — сказал Мишка Жерехов, четырнадцатилетний парень, серьёзный не по годам, который уже работал в хозяйстве наравне со взрослыми. «Они же наши были. Местные, хоть и приютские».
Варвара встала перед крестами, лицом к людям, и раскрыла тетрадь. Руки дрожали, и не от холода, а от волнения. Она посмотрела на лица перед собой — усталые, обветренные, отмеченные войной и тяжёлой работой.
И увидела в них ожидание. Ни любопытство, ни скуку, а именно ожидание, как будто все они ждали этого момента десять лет и, наконец, дождались. Она начала говорить.
Голос поначалу был слабым, тонким, но с каждым словом крепчал, будто черпал силу из самой земли, на которой она стояла. «Мы собрались сегодня, чтобы вспомнить тех, кого забыли. Тех, кто лежит здесь, на этом участке, под этими крестами».
«Это дети. Сироты. Они попали к нам в деревню во время прошедшей войны, и здесь они умерли от голода, от болезней, от холода».
«У них не было родителей, не было семьи. Никто не пришёл за ними, никто не забрал их домой. И после смерти за ними тоже никто не пришёл».
«Их похоронили без гробов, без имён на крестах. И забыли. Но сегодня мы вспомним».
«Я назову каждое имя вслух, и пусть каждый из вас, кто помнит этих детей, скажет о них хоть слово. А кто не помнит, просто постойте и послушайте. Это тоже память».
Она открыла тетрадь и начала читать: «Антонина Бесфамильная, 4 года. Привезена из эвакопункта. Умерла от тифа в феврале 1943 года».
Наступила тишина. Потом раздался голос Аглаи, хриплый, ломкий: «Маленькая была, худенькая. Волосы рыжие, как медь»….
