Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села
Они сидели в избе Аглаи, пили чай с вареньем из жимолости, и женщина рассказывала про деревню. «До войны тут сто двадцать дворов было, представляешь? Школа нормальная, двухэтажная, с физкультурным залом».
«Был клуб с кинобудкой, фельдшерский пункт, магазин, почта. А сейчас сама видишь: двадцать три дома жилых, остальные заколочены. Людей-то нет: мужики полегли на фронте, бабы кто помер, кто в город подался».
«Молодёжь тем более не держится, все уезжают». Варвара осторожно спросила про приют. Аглая замолчала, поставила чашку на стол и посмотрела в окно.
«Приют?» — повторила она, и голос её стал тише, будто кто-то мог подслушать. «Это ты про коровник?» «Какой коровник?» — не поняла Варвара.
Аглая вздохнула тяжело, как вздыхают люди, которым приходится вспоминать то, что они предпочли бы забыть. В сорок первом, когда фронт прошёл рядом, в деревню стали привозить детей. Это были сироты из разбомблённых городов, из сожжённых деревень — откуда только не привозили.
Начальство распорядилось организовать приют, а где его организуешь, если школу под госпиталь заняли? Ну и определили их в старый коровник на краю деревни. Почистили маленько, настелили соломы, печку поставили, а директором назначили Раису Семёновну Дрокину, учительницу бывшую.
Добрую тётку, но слабую здоровьем. Она и так еле ходила, а тут ей тридцать с лишним ребятишек навесили. И ни лекарств, ни еды нормальной, ни одежды не было.
Помощь обещали, но сама знаешь, как обещают. Аглая помолчала и подлила кипятку в чашку. Первую зиму пережили кое-как: голодали, мёрзли, но держались.
А на вторую зиму пришёл тиф. Откуда он взялся — никто не знал: может, с водой, может, со вшами. Дети болели пачками, и Раиса Семёновна сама заразилась.
Она лежала в жару, но всё равно ходила за детьми, кормила, поила. Фельдшера не было, лекарств тоже. Прислали только какую-то бумагу с инструкциями, как лечить тиф кипячёной водой и чесноком.
«Ну и сама понимаешь». Она замолчала надолго, а Варвара терпеливо ждала. «Умерли, — сказала Аглая, и голос её стал совсем тихим. — Семнадцать детей за ту зиму».
Самому маленькому три года было, самому старшему двенадцать. Хоронили их на кладбище, на дальнем участке. Кто хоронил-то? Бабы деревенские, больше некому.
Гробов не было, досок не хватало. Заворачивали в тряпьё, в мешковину — во что было. Ямы копали неглубокие, так как земля мёрзла, и её приходилось долбить ломами.
Кресты ставили из палок. Имена некоторых знали, записывали в тетрадку. Других не знали, так и похоронили безымянными.
«А Раиса Семёновна?» — спросила Варвара. «Умерла в сорок четвёртом. Тоже тиф: во второй раз подхватила».
Её похоронили рядом с детьми. Она так просила, говорила: «Я их бросить не могу, даже мёртвая буду рядом». Аглая вытерла глаза ладонью, грубо, по-мужски.
После войны приют закрыли. Оставшихся детей, человек десять, развезли по другим учреждениям. Коровник разобрали на дрова, а могилы остались.
«И вот что я тебе скажу, Варвара Ильинична. За теми могилами никто из наших не ухаживает. Никто: ни я, ни Щербатых, ни другие бабы».
Некоторые ходили первое время, но потом перестали. Тяжело это и некогда, да и своих мертвецов хватает. «Тогда кто же за ними смотрит?» — спросила Варвара.
«Я видела, там чисто, кресты поправлены, трава выполота». Аглая посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах не было страха, но было что-то другое.
Какое-то знание, которое она не хотела передавать, как передают заразную болезнь, зная, что собеседник после этого уже не будет прежним. «Не спрашивай», — сказала она тихо. «Не надо тебе этого знать».
«Живи спокойно, учи детей, зиму переживи. А на кладбище не ходи вечером и ночью. Слышишь меня? Не ходи!»
Варвара услышала, но не послушалась. Дни шли, осень набирала силу. Варвара начала учить деревенских детей: двенадцать человек разного возраста, от семи до четырнадцати лет в одном классе.
Это была адская работа. Пока младшие учили буквы, старшие решали задачи. Все они сидели в одной комнате за расшатанными партами у печки, которую нужно было топить с пяти утра, чтобы к восьми в классе стало хоть немного теплее.
Дети были тихие, послушные, привыкшие к трудностям. Мальчишки приходили в школу после того, как до рассвета помогали матерям по хозяйству. Они носили воду, кололи дрова, кормили скотину.
Девочки уже в десять лет умели доить корову, печь хлеб и стирать белье в речке. Детства у них не было в привычном понимании. Оно было вырвано с корнем, как молодое дерево из мёрзлой земли…
