Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села
— спросила она вечером у Парамона, когда они сидели на крыльце школы и пили морковный чай.
Парамон долго молчал, а потом сказал одно слово: «Сироты». Больше он ничего не добавил, но Варвара попыталась расспросить других. На следующий день она познакомилась с управляющим местным хозяйством Ефимом Порфирьевичем Щербатых, грузным мужиком с красным лицом и руками, похожими на лопаты.
Он принял её в правлении, сидя за столом, заваленным бумагами, и говорил громко, отрывисто, как привык командовать. «Учительница, значит? Хорошо, детей у нас двенадцать штук школьного возраста, будете учить всех в одном классе».
«Дрова для печки выпишу, керосин тоже. Зарплата через округ, задержки бывают, не обижайтесь. Вопросы есть?»
Варвара спросила про кладбище, про детский участок, кто там похоронен и кто за ним ухаживает. Щербатых перестал перебирать бумаги и посмотрел на неё. В его маленьких глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с тревогой.
«Вам бы уроками заняться, Варвара Ильинична, а не кладбищами. Там приютские лежат, с войны ещё. Кто ухаживает, не знаю, может, бабки какие по старой памяти ходят, вам до этого дела нет».
Он отвернулся к окну и дал понять, что разговор окончен. Но Варвара была из тех людей, которые, получив запрет, начинают копать только глубже. Это качество потом и привело её к тому, что она увидела на кладбище, и к тому, что узнала.
И жизнь её после этого уже никогда не стала прежней. В послевоенных деревнях этой области слово «сирота» звучало так же привычно, как слово «хлеб» или слово «дождь». Оно не вызывало ни особой жалости, ни удивления, потому что сирот было слишком много, а жалости на всех не хватало.
Война забрала мужчин, голод и тиф добрали женщин и стариков. Те дети, что остались без родни, попадали в приюты, которые были приютами только по названию. На деле это были бараки, сараи, переделанные конюшни, где детей кормили раз в день, одевали в обноски и считали по головам, чтобы отчитаться перед округом.
Так было повсеместно, и Сухаречье не было исключением. Варвара узнавала историю деревни по крупицам, как складывают битый горшок, черепок к черепку. И картина, которая вырисовывалась, была такой, от которой хотелось отвернуться, но она не отворачивалась.
Первой, кто заговорил с ней по-настоящему, была тётка Аглая Захаровна Мурынина. Доярка на ферме, баба могучая, с руками как у мужика и голосом, который было слышно с одного конца деревни до другого. Аглая жила одна в большой избе: муж не вернулся с фронта, двое сыновей тоже — один погиб в крупном сражении, а другой при взятии далекого города.
Она доила коров, рубила дрова, таскала воду и пела по вечерам такие тоскливые песни, что у Варвары, проходившей мимо её дома, сжималось сердце. Аглая сама подошла к ней на третий день, когда Варвара шла из школы. «Ты, девка, к нам надолго, или как предыдущая — на два месяца приехала и сбежала?» — спросила она, уперев руки в бока.
Варвара ответила, что надолго, что распределение на три года, и она намерена отработать до конца. Аглая хмыкнула: «Ну, посмотрим, тут прежде тебя три учительницы было, все сбежали. Одна через неделю, две другие чуть подольше продержались».
«Тут жизнь не сахар: глухомань, нищета, тоска зелёная. А зимой вообще, как на том свете: снегу наметает по крышу, дорогу заносит, ни проехать, ни пройти. До города на лыжах добираться будешь, если что».
Варвара сказала, что не боится. Аглая посмотрела на неё оценивающе, как смотрят на лошадь перед покупкой. Видимо, она осталась довольна, потому что пригласила молодую учительницу на чай…
