Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села

Варвара старалась дать им хоть что-то, кроме арифметики и грамматики. Она читала вслух книги классиков литературы, известных писателей и поэтов. Рассказывала про столицу, про поезда, про море, которого никто из детей не видел.

Они слушали с открытыми ртами, и в их глазах загорался свет, который Варвара научилась ценить дороже всего. Но каждый вечер, возвращаясь из школы в свою каморку, она проходила мимо кладбища. И каждый раз останавливалась, смотрела на дальний участок.

Кресты стояли ровно, холмики были чистые. Кто-то ухаживал за ними ежедневно, но Варвара ни разу не видела на кладбище ни одного человека. Она стала наблюдать.

Выходила на крыльцо школы в сумерках и смотрела в сторону кладбища — ничего. Выходила ночью, когда не спалось, стояла у окна — темнота, тишина, ничего. Прошел месяц.

Октябрь перевалил за середину, ночи стали длинными и холодными. И однажды Варвара увидела. Но это уже начало другой части этой истории.

Есть в нашем языке слово, которое невозможно перевести ни на один другой язык. Жуть. Не страх, не ужас, не тревога, а именно жуть.

Это ощущение, когда мир вокруг тебя остаётся прежним: все те же деревья, те же дома, то же небо. Но в нём появляется что-то лишнее, что-то, чему здесь не место. И от этого кожа покрывается мурашками, а в животе становится пусто и холодно.

Варвара Черногрива испытала эту жуть 23 октября 1954 года. Она запомнила этот день до мельчайших подробностей. До запаха воздуха, до формы облаков, до того, как скрипнула половица под ногой, когда она шагнула на крыльцо.

Она задержалась в школе допоздна: проверяла тетради, готовила задания на следующий день. Потом подклеивала обложку учебника арифметики, единственного на весь класс, который разваливался по швам. Когда она, наконец, собрала вещи и вышла на крыльцо, на улице уже были густые сумерки.

Это был тот странный осенний час, когда ещё не ночь, но уже не вечер. Всё вокруг выглядит как нечёткая фотография: смазанные контуры, размытые тени. Она накинула пальто, поправила платок на голове и пошла к колонке набрать воды на утро.

Колонка стояла на перекрёстке между школой и крайним домом, откуда до кладбища было рукой подать. И вот тут, качая скрипучий рычаг колонки, она краем глаза уловила движение на кладбищенском холме. Варвара остановилась, убрала руку с рычага, повернула голову.

На дальнем участке кладбища, среди детских крестов, двигалось что-то маленькое и тёмное. Сначала она подумала, что это собака, ведь в деревне бродили несколько дворняг, тощих и полудиких. Но движение было не собачьим.

Это существо не бежало, не кралось. Оно ковыляло, переваливаясь, как человек на коротких ногах. И при этом то и дело наклонялось к земле, будто что-то поправляло или трогало руками.

Варвара стояла неподвижно, ведро забылось в руке. Вода тонкой струйкой текла из колонки в землю. Этот звук казался оглушительно громким в тишине сумерек.

Существо подошло к одному из крестов, маленькому, накренившемуся вправо. Остановилось и двумя короткими движениями, будто руками, подхватило крест и выпрямило его. Потом присело, примяло землю у основания, подгребло что-то с боков, укрепляя.

Постояло, будто осматривая свою работу, и двинулось к следующему кресту. Варвара хотела крикнуть, хотела позвать кого-нибудь, хотела бежать. Но ноги не слушались, голос застрял в горле, и она стояла, как вкопанная, и смотрела.

Существо было ростом с ребенка лет пяти, может, чуть меньше. Оно было темным, бесформенным, будто кто-то скомкал старую мешковину и придал ей отдаленно-человеческие очертания. У него не было лица, во всяком случае, с такого расстояния Варвара не могла его разглядеть.

Не было и четкого тела: все сливалось в какой-то косматый ком, из которого торчали то ли руки, то ли лоскуты ткани, двигавшиеся самостоятельно. Оно обошло три креста, каждый поправило, у каждого примяло землю. Потом остановилось у крайней могилы, самой маленькой, и застыло.

Оно стояло долго, минуту, может, две. Варваре показалось, что оно склонило голову — если у него была голова — как склоняют над могилой близкого человека. Потом повернулось и заковыляло прочь, в сторону кладбищенской ограды, за черемуховые кусты, и пропало.

Варвара простояла у колонки еще минут десять. Ноги дрожали, руки онемели от холода. Она подняла ведро, набрала воды и пошла домой механически, как ходят во сне.

Легла в кровать, укрылась одеялом по самый подбородок и лежала с открытыми глазами до рассвета. Утром она пришла к Парамону. Старик сидел в своей коморке при школе, чинил табурет, маленьким топориком подтесывал ножку.

Варвара села на лавку и сказала прямо, без предисловий: «Я видела что-то на кладбище. Маленькое, темное, похожее на мешковину. Оно поправляло кресты на детских могилах».

Парамон не удивился, не вздрогнул, не перекрестился, не отмахнулся. Он положил топорик, посмотрел на Варвару и произнес одно слово: «Поминальщик». «Кто?»