Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села
Аглая дала, не спрашивая, только посмотрела подозрительно. Варвара дошла до пенька, поставила кружку на его плоскую макушку и быстро ушла, не оглядываясь. Утром кружка была пуста.
Молоко исчезло полностью, без следа. Даже стенки кружки были сухие, будто молоко не выпили, а забрали, как забирают подарок — целиком, с благодарностью. Варвара поставила кружку снова на следующий вечер с молоком.
И снова утром кружка была пуста. Так продолжалось неделю: каждый вечер молоко, каждое утро пустая кружка. Варвара не видела существо, не слышала его.
Но она чувствовала, что послание принято, что контакт установлен, пусть пока односторонний. На восьмой день она решилась на следующий шаг. Вместе с кружкой молока она положила на пень тонкую ученическую тетрадь в клетку и огрызок карандаша.
Она не знала, зачем это делает. Существо, которое она видела, не было похоже на что-то, что умеет писать. Но педагог в ней верил в силу тетради и карандаша.
Она верила, что если ты даёшь кому-то возможность высказаться, рано или поздно он ею воспользуется. Утром молоко снова исчезло. Тетрадь лежала на пне, раскрытая на первой странице.
Варвара подняла её дрожащими руками и посмотрела. На странице в верхнем углу были написаны два слова. Буквы корявые, неровные, прыгающие, как у ребёнка, который только учится выводить палочки и крючочки.
Некоторые буквы были зеркальными, другие наползали друг на друга. Но прочитать было можно: там было написано «Тоня Бесфамильная». Варвара села на землю прямо у пенька.
Ноги подкосились, и она просто села, держа тетрадь на коленях и глядя на эти два слова. «Тоня Бесфамильная». Ни Иванова, ни Петрова, ни Козлова.
Бесфамильная. Так записывали в приютах детей, чьих родителей никто не знал и не искал. Это была девочка без фамилии, без семьи, без прошлого.
Она была похоронена на дальнем краю сельского погоста в мешковине вместо гроба. Существо ответило ей. Не голосом, не жестом, а именем.
Именем забытого ребёнка. Вечером Варвара снова поставила молоко и положила тетрадь, открытую на чистой странице. Утром на ней было другое имя — Коля Привозной.
Оно было написано теми же кривыми детскими буквами. Это было имя, которое ничего не говорило живым, но для кого-то на том кладбище было единственным, что осталось от целой жизни. На третье утро появилось имя Маша Ничья.
На четвёртое — Серёжа Кроватный. Видимо, его прозвали так, потому что он не вставал с кровати, или потому что его нашли в кровати, или по какой-то другой, уже навсегда утерянной причине. Варвара записывала каждое имя в отдельную тетрадь.
Свою, большую, в которой вела учительские записи. Она ставила дату, переписывала имя аккуратным почерком и пыталась представить себе ребёнка за этим именем. Тоня Бесфамильная — может быть, ей было три года, может пять.
Может, у неё были светлые волосы, а может, тёмные. Может, она любила петь, а может, была тихой и молчаливой. Ничего этого Варвара не знала, но она чувствовала, что само произнесение имени вслух, даже шёпотом, даже в пустой комнате — это уже маленький акт памяти.
Это было маленькое поминание. Имена приходили каждое утро. Пятое, шестое, седьмое: Люба Большеглазая, Витя Кашлюн, Шура Откуда Не Знаем.
Каждое имя было прозвищем, данным в приюте, потому что настоящих фамилий никто не знал. Каждое прозвище было крошечным портретом, единственным, что осталось от ребёнка. Один штрих, одна деталь, но за ней стояла жизнь — настоящая, короткая, несчастная, но единственная.
Варвара ходила на работу, учила детей, топила печь, проверяла тетради, но мыслями всё время возвращалась к пеньку. К кривым буквам на странице. К существу, которое каждую ночь приходило, брало молоко и оставляло имя.
Она рассказала Парамону. Старик выслушал, покачал головой: «Значит, он тебе доверился. Это редкость, обычно поминальщик людей сторонится, близко не подходит».
«Видать, почуял что-то. Может, что ты не из пугливых?
