Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села

Или что тебе не всё равно?» «Мне не всё равно», — сказала Варвара.

Парамон кивнул: «Вот он это и чует. Они же, сироты эти, они всю жизнь ждали, что кому-то до них будет дело. Живым не дождались, так хоть теперь».

Варвара хотела спросить, кто такой поминальщик, откуда он взялся, что он такое. Но Парамон опередил её: «Не спрашивай, чего я не знаю. Я старый человек, много чего видел, а понимать перестал давно».

«Знаю одно: он не злой. Он печальный. Самый печальный из всех, кого я встречал — и живых, и неживых».

К середине ноября тетрадь на пеньке заполнилась до половины. Варвара насчитала двадцать три имени — двадцать три ребёнка, которых не помнил никто из живых. Каждое утро, снимая тетрадь с пенька, она чувствовала, как тяжелеет этот маленький предмет.

Не физически, а как-то иначе: будто каждое вписанное имя добавляло ему весу, которого не измерить никакими весами. И тогда она решила, что пора увидеть существо вблизи. Пора поговорить, пусть даже без слов.

Пора встретиться лицом к лицу, если у него есть лицо. С тем, кто помнит тех, кого забыли все. Есть вещи, которые страшнее смерти.

Одна из них — быть забытым. Не просто умереть, не просто лечь в землю, а исчезнуть так полно и окончательно, что через год, через пять, через десять лет ни один человек на земле не скажет твоего имени. Ни шепотом, ни вслух, ни даже про себя.

Ты был, и тебя не стало, и никто не заметил разницы, как будто тебя вообще не было. Вот эта мысль не давала Варваре спать по ночам. Она лежала в своей коморке на железной кровати, слушала, как за стеной скребутся мыши, и думала о двадцати трёх именах.

Об именах, записанных кривыми детскими буквами в ученической тетради. Двадцать три ребенка, двадцать три жизни, от которых не осталось ничего, кроме прозвищ и холмиков на дальнем краю кладбища. И одного косматого существа, которое каждую ночь приходит к ним и делает то, что должны были делать люди, но не делали.

Варвара начала копать, но не землю, а бумагу. В школьном чулане, со стопками списанных учебников и стенгазет десятилетней давности, она нашла архив. Это была картонная коробка, перевязанная бечевой, внутри которой лежали документы местного совета и школы за военные и послевоенные годы.

Часть бумаг была попорчена мышами, часть отсырела и слиплась, но кое-что уцелело. Первой она нашла тетрадь учета сиротского приюта. Это была толстая тетрадь в коленкоровой обложке с надписью на первой странице.

«Книга о регистрации воспитанников детского приёмника, начата в сентябре 1941 года». Почерк был аккуратный, учительский. Это был почерк Раисы Семёновны Дрокиной, той самой директорши приюта, которая умерла от тифа в сорок четвёртом.

Варвара открыла тетрадь и начала читать. Каждая запись была краткая, как военная сводка: номер по порядку, имя, возраст, откуда прибыл, состояние здоровья при поступлении. И в правом столбце — дальнейшая судьба.

Там стояли пометки «Переведён», «Выбыл», «Передан родственникам». И одна пометка, которая встречалась чаще других — «Умер», дата. Варвара считала.

Номер первый: Антонина, без фамилии, 4 года, привезена из эвакопункта, состояние крайне истощённое. В правом столбце — «Умерла, февраль сорок третьего». Тоня Бесфамильная — первое имя, которое написало существо в тетради на пеньке.

Номер четвёртый: Николай, без фамилии, привезён с железнодорожной станции, приблизительно 6 лет, умер, март сорок третьего. Коля Привозной. Номер седьмой: Мария, без фамилии, найдена на дороге одна, возраст около 3-х лет, умерла, март сорок третьего.

Маша Ничья. Номер одиннадцатый: Сергей, без фамилии, поступил с воспалением лёгких, не поднимался с кровати, умер, апрель сорок третьего. Серёжа Кроватный.

Варвара шла по списку и сверяла с именами из тетради на пеньке. Они совпадали, все до единого. И порядок совпадал: существо перечисляло детей не по алфавиту, не по расположению могил, а в хронологическом порядке их смерти.

Первой умерла Тоня. Последним, как Варвара проверила, был записанный двадцать третьим в тетради на пеньке мальчик по имени Егорка Тишайший. Тихий мальчик, который, по записям Дрокиной, ни разу не заплакал за всё время в приюте и умер последним в январе сорок четвёртого.

Буквально за несколько недель до того, как от тифа умерла и сама Раиса Семёновна. Двадцать три ребёнка, двадцать три смерти за полтора года. В одном маленьком приюте, в одной маленькой деревне, в одной маленькой комнате, переделанной из коровника.

Варвара сидела за учительским столом. Перед ней лежали две тетради — приютская и та, с пенька. И она переводила взгляд с одной на другую.

Почерк Раисы Семёновны — ровный, уставший, делающийся к последним записям всё более неразборчивым, как у человека, который пишет через силу, превозмогая болезнь. И почерк существа — детский, корявый, как будто пишет рука, которая когда-то умела выводить буквы, но разучилась. Или которая никогда толком не умела, а только пыталась.

И вот тогда до Варвары дошло. Не умом, а чем-то более глубоким. Тем местом внутри, где рождается понимание, которое невозможно объяснить словами, но от которого перехватывает дыхание и горло сжимается так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Существо знало порядок смертей, потому что оно и было этими смертями. Не каждое в отдельности, а всеми вместе. Коллективная память, сказал бы ученый, но ученый бы ошибся…