Как моя попытка помочь местному «монстру» раскрыла главную тайну нашего села

Потому что это было не просто памятью, это было присутствием. Тоня, и Коля, и Маша, и Сережа, и все остальные 23 ребенка, которых некому было помянуть, оплакать, навестить на кладбище, они не ушли. Они не смогли уйти, потому что уходят к тем, кто ждет, а их никто не ждал.

И тогда они остались здесь, на этом кладбище, и слились в одно существо. Маленькое, косматое, похожее на комок мешковины — той самой, в которую их заворачивали вместо савана. Поминальщик не был духом, не был призраком, не был домовым.

Он был ими, всеми ними — двадцатью тремя детьми, которые не могли уйти, потому что уходить было некуда. И не могли остаться, потому что оставаться было не с кем. Они выбрали единственное, что могли.

Они стали заботиться друг о друге, поправлять кресты на своих собственных могилах. Выпалывать траву, приминать землю на холмиках. Делать то, что за них должны были делать живые, но не делали.

Варвара сидела за учительским столом в пустом классе, где еще пахло мелом и детскими валенками, закрыв лицо руками, и плакала. Она плакала не от страха и не от жалости, она плакала от стыда. Стыда за всех живых, за себя, за деревню, за округ, за людей, которые потеряли этих детей дважды и не заметили.

Потом она вытерла лицо, встала, убрала обе тетради в ящик стола и вышла на крыльцо. Было уже темно, а на кладбищенском холме среди детских крестов мелькала маленькая темная фигура. Варвара стояла и смотрела.

«Я знаю, кто вы», — сказала она тихо, обращаясь не к существу, а к тем, кого оно вмещало. «Я знаю ваши имена, и я вас не забуду». Фигура на холме замерла, будто услышала.

Постояла неподвижно, потом повернулась в сторону Варвары. Расстояние было слишком большим, чтобы увидеть детали, но Варваре показалось, что существо смотрит на нее. Ни с опаской, ни с угрозой, а с чем-то похожим на надежду.

С той слабой, почти угасшей надеждой, с которой смотрит человек, который давно перестал ждать помощи, но в глубине души все еще не может не ждать. Варвара подняла руку и помахала. Просто по-человечески, как машут знакомому через дорогу.

Существо постояло еще мгновение, потом отвернулось и заковыляло к следующему кресту. На следующее утро в тетради на пеньке не было нового имени. Вместо него на странице теми же корявыми буквами было выведено одно слово: «Спасибо».

Варвара стояла у пенька, держала тетрадь обеими руками и чувствовала, как в груди что-то сдвинулось. Тяжелое, каменное — то, что она носила в себе с того самого дня, когда впервые увидела маленькие кресты без имен. Оно не исчезло, нет, но сдвинулось.

Оно освободило место для чего-то другого. Для решимости: она знала теперь, что ей нужно делать. Она должна была вернуть этим детям имена.

Не в тетради, которую никто не прочтет, а на крестах, на табличках, вслух, при людях. Так, чтобы вся деревня услышала и запомнила. Чтобы каждый из двадцати трех перестал быть безымянным.

Чтобы поминальщику больше не нужно было ходить по ночам и делать то, что должны были делать живые. Но это оказалось труднее, чем она думала, намного труднее. Ни один человек в здравом уме не пойдет ночью на кладбище в глухой деревне посреди густых лесов, чтобы поговорить с существом, которое не имеет лица.

Ни один нормальный, рассудительный, образованный человек этого не сделает. Варвара Черногрива это понимала. Она стояла перед зеркалом в своей коморке, смотрела на свое отражение.

Она видела бледное лицо, темные круги под глазами от бессонных ночей, волосы, убранные в тугой узел, и говорила себе вслух. «Ты сумасшедшая, Варвара Ильинична. Ты совершенно точно сумасшедшая».

А потом надела пальто, намотала шарф, взяла фонарь, термос с горячим чаем и старое одеяло, и пошла к кладбищу. Был конец ноября, первый снег уже выпал, но не лег, а растаял. Земля превратилась в чавкающую грязь, в которой ноги увязали по щиколотку.

Воздух пах мокрой корой и палой листвой. Температура держалась чуть выше нуля, и от каждого выдоха перед лицом поднимался белесый пар. Луна висела низко, полная, желтая, какая бывает только в ноябре, когда небо чистое и воздух прозрачный.

И в ее свете кладбище выглядело как черно-белая фотография: резкие тени от крестов, белесые холмики, темная полоса черемухи на дальнем краю. Варвара дошла до пенька и села на расстеленное одеяло. Прислонилась спиной к ограде, налила чаю, обхватила кружку обеими руками, грея пальцы.

Она стала ждать. Время на кладбище течет иначе: минуты растягиваются как резина. Каждый звук усиливается в десять раз, а тишина между звуками становится физически ощутимой, давит на уши, на грудь, на виски.

Варвара слышала, как где-то далеко лает собака, как потрескивает остывающая земля, как шуршит ветер в голых ветках. И собственное дыхание — громкое, слишком громкое для этого места. Она просидела час, может полтора; чай остыл, пальцы онемели…