Как попытка богача откупиться от прошлого обернулась для него главным потрясением в жизни
— спросила она осторожно. «Мне надо кое-что ему сказать. Один раз».
«Я не буду с ним сидеть. Просто скажу и уйду». Наталья долго смотрела на него, потом взяла куртку с вешалки.
Они поехали на троллейбусе в центр города. Артем сам нажал кнопку звонка. Денис Игоревич открыл через минуту в том же старом халате, увидел внука, и у него медленно опустились плечи.
Артем не зашел, он остался стоять на пороге, глядя прямо в лицо деду. Наталья стояла чуть позади, у лестничных перил, не вмешиваясь. «Дедушка, — сказал мальчик негромко, но отчетливо, так, как читают выученное стихотворение на линейке, — зачем вы сделали так, чтобы у меня не было отца?».
Денис Игоревич открыл рот. Он был кадровиком, он тридцать лет подбирал правильные слова для любой ситуации. Но сейчас, перед одиннадцатилетним мальчиком с серо-зелеными глазами, теми самыми глазами, у него не нашлось ни одного слова.
Артем не стал ждать ответа. Развернулся, взял мать за руку и пошел вниз по лестнице. Наталья спускалась за ним, не оборачиваясь.
Она слышала, как наверху дверь долго никто не закрывал. Уже когда они вышли из подъезда на улицу, где над тополями висело низкое серое небо, дверь наконец сухо щелкнула замком. Одна короткая точка — и все.
Артем шел рядом, держа ее за руку, как в детстве. Ни слез, ни триумфа. Только серьезное спокойствие человека, который сделал то, что должен был.
На углу у остановки он поднял голову. «Мам, я в субботу к Максиму пойду?». «Пойдешь».
«А можно я буду его называть просто по имени, пока не папой?». «Можно, сынок, как тебе удобно». Он кивнул.
Троллейбус подъехал, двери со скрипом сложились. Они вошли в теплый, пахнущий мокрой одеждой салон и поехали домой, в рабочий район. Туда, где на подоконнике стояла пустая картонная коробка с логотипом «Мосты мира», а на полу в комнате горел маленькой желтой гирляндой собранный мост.
Два месяца спустя, в последнюю субботу февраля, у подъезда на тихой улице в центре города остановилась небольшая грузовая машина. Шел ровный крупный снег, такой, какой бывает только в конце зимы, когда воздух уже теплый и снежинки ложатся на плечи неторопливо. Артем сидел на корточках у распахнутой двери квартиры на третьем этаже, держал в руках картонную коробку, поверх которой лежал синий пластиковый судочек с чуть помятой крышкой.
Судочек был тот самый, материн, в котором он когда-то носил ей котлеты в банкетный зал, и Артем не доверил его грузчикам. Наталья стояла за его спиной в старой вязаной кофте, застегнутой под горло, и молча смотрела на сына. Ее темные волосы были собраны на затылке, и родинка на левом виске то появлялась, то пряталась под выбившейся прядью.
Максим поднялся по лестнице последним. Он нес большую, аккуратно перевязанную бечевкой коробку с книгами мальчика и маленький рюкзак с его тетрадями. Остановился на площадке, огляделся так, будто хотел запомнить эту съемную хрущевку на окраине, где семь тысяч дней чужой жизни прошли без него.
Потом кивнул Наталье и пошел вниз. Уезжали они недалеко, всего на другой берег. Максим купил им просторную квартиру в кирпичном доме, в пятнадцати минутах ходьбы от школы номер двенадцать и в десяти минутах от бассейна, чтобы мальчик не менял ни учителя, ни тренера, ни ребят на продленке.
Он ни разу не упомянул о переезде в столицу, ни разу. Он только один раз, еще в январе, тихо спросил сына, как тот относится к тому, что отец будет приезжать на выходные и привозить свое дело с собой. Артем подумал серьезно, как он все делал, и ответил, что так правильно.
Максим больше не спрашивал. Новая квартира пахла свежей краской и немного деревом. Наталья ходила по комнатам в носках, раскладывала их общие, теперь уже общие полотенца в шкаф и все старалась не заплакать.
Плакать ей было не о чем, и именно это труднее всего давалось. Двенадцать лет она жила с готовностью к удару, и теперь, когда ударов больше не ждали, руки не знали, куда себя деть. Артем распаковал свою комнату первым.
Положил на письменный стол картонный мост, уже потрепанный по краям, но живой. Рядом поставил недособранный конструктор, тот самый с подоконника, который они с отцом собирали по вечерам и еще не довели до последней арки. Судочек он оставил на кухонном подоконнике, чтобы был на виду.
В первое же субботнее утро в новом доме они завтракали втроем. На столе стояли блины, сметана в маленькой пиале, тонко нарезанный сыр и тот самый судочек, в котором на этот раз лежали горячие котлеты. Наталья сделала их утром по привычке, для всех.
Максим ел молча, как человек, который еще не верит своему счастью и боится спугнуть. Артем рассказывал про соревнования, которые будут в апреле, и про новенького в секции, который неплохо плывет на спине, но на кроле сдыхает. Наталья слушала и подливала чай.
За окном снегопад не утихал, и ветви тополей у подъезда набухли белыми рукавами. В какой-то момент Артем вдруг сказал, что ему надо на тренировку, и убежал собираться. Максим и Наталья остались вдвоем за столом.
Он протянул руку через тарелки, накрыл ее худые пальцы своими. Она не отдернула, ведь она давно уже не отдергивала, но ладонь все равно вздрогнула, как вздрагивает человек, который долго мерз и вдруг поднес руки к огню. Тем временем в просторной квартире на Центральной улице было тихо.
Та тишина, которая не дает отдыхать, а давит. Денис Игоревич Хромов сидел на кухне один. На столе перед ним стоял остывший стакан чая в старом подстаканнике с гравировкой и лежала старая записная книжка в темном дерматине.
Он открыл ее на букве «Н», посмотрел на номер дочери, долго смотрел, потом набрал. Длинные гудки: восемь, девять, десять. Отбой.
Он набрал еще раз вечером того же дня, потом через день, потом еще. На четвертый или пятый раз номер перестал выдавать гудки: раздался короткий писк и наступила тишина. Он понял, что его заблокировали, и долго сидел, глядя на экран телефона, как на чужой предмет.
Писать в интернете он не умел, умел только на бумаге и от руки. Галина приехала из соседнего города в первых числах марта. Одна, без мужа и без детей, на автобусе с одной сумкой.
Хромов открыл ей дверь в домашних брюках, засуетился, пошел за чайником. Галина прошла в гостиную, не сняв пальто, села на край дивана и сказала, что знает все. И про заявление о краже в универсаме, и про звонок в четырнадцатом, и про то, что сестра двенадцать лет мыла чужой кафель под чужими взглядами, пока он ходил к шахматистам и играл роль уважаемого человека.
Хромов стоял у косяка, чайник держал за ручку так, словно держал то, что уже обожгло пальцы. Начал говорить про время, про страх за дочь, про то, что тогда казалось правильным. Галина не дослушала, сказала, что не приедет больше.
Сказала, что мать, пока была жива, все чувствовала, но не смела возразить, а она — смеет. Встала, подошла к двери, остановилась и обернулась. Произнесла ровно:
