Катя пришла на новую работу с одним паспортом в руках, не подозревая, что этот дом хранит её тайну

Когда София ушла, Марта вошла. Комната, вчера такая безупречная, уже стала живой. На столе лежали тетради и открытый ноутбук, на диване — журнал, на подоконнике стояла кружка. Вещи были разбросаны не беспорядочно, а так, как бывает у человека, который приехал после дороги и ещё не успел вернуться в привычный ритм.

Марта убрала кружку, вытерла подоконник, аккуратно сложила журнал. Тетради не трогала, только чуть отодвинула, чтобы протереть край стола. Она никогда не читала чужие записи. Это было одно из её правил, почти такое же твёрдое, как не брать без спроса чужие вещи. Но на открытой странице крупным нажимистым почерком были написаны слова, которые сами упали в глаза:

«Спросить папу о маме. Почему нет фотографий до развода?»

Марта вышла из комнаты и тихо закрыла дверь.

До обеда она работала как обычно. Руки делали своё: тряпка, вода, сухая салфетка, пол, плинтус, зеркало. А мысли двигались отдельно. Почему София спрашивает о матери? Почему нет фотографий? Почему Коваль так легко сказал о дочери хозяина, но ни словом не упомянул о хозяйке?

Около одиннадцати Марта убирала холл. София сидела в гостиной с книгой, дверь оставалась открытой. Через несколько минут она вышла и остановилась рядом с портретом.

— На этой картине я какая-то чужая, — сказала она неожиданно.

Марта посмотрела сначала на неё, потом на портрет.

— Нет. Художник хорошо передал лицо.

— Мне там пять. Я совсем не помню, как позировала. Только папа говорил, что я уставала и злилась.

Она помолчала.

— Ты вчера долго на него смотрела.

Марта продолжала протирать плинтус, но движения стали медленнее.

— Работа красивая.

— Не только поэтому. Ты смотрела так, будто увидела знакомого человека.

Марта выпрямилась. Уклоняться дальше было бессмысленно.

— У меня нет детских фотографий, — сказала она. — Ни одной. Поэтому иногда странно смотреть на чужие портреты. Невольно думаешь, какой сама могла быть в таком возрасте.

София повернулась к ней всем корпусом.

— Ты выросла в детском доме?

— Да.

— Давно?

— С двух лет. Месяц назад вышла.

София не произнесла ни «бедная», ни «как ужасно», ни других слов, которые обычно говорят люди, когда не знают, что делать с чужой болью. Она просто кивнула. Марта отметила это и неожиданно для себя почувствовала благодарность.

— А родители? — спросила София осторожно.

— Мать умерла. Отец не установлен. Так записано в документах.

В холле стало тихо. Потом София посмотрела на портрет, но говорила уже не о нём.

— Мои родители развелись, когда мне было пять. Я осталась с папой. Мама уехала, и с тех пор я её не видела. Папа говорил, что она сама не хотела общаться. Что он переводил ей деньги. Что у неё была своя жизнь.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Я не знаю, сколько в этом правды. Может, всё. Может, только то, что ему было удобно говорить.

Марта слушала. В голове осторожно, почти боязливо начали соединяться отдельные линии. Развод, пятилетняя София, пропавшая мать, деньги, отсутствие фотографий. Её собственный детский дом. Возраст. Лицо.

— О чём ты сейчас думаешь? — спросила София.

— О совпадениях, — ответила Марта после паузы. — Иногда их слишком много.

София смотрела на неё внимательно. Совсем не глупо. Без каприза, без привычки хозяйской дочери не замечать людей рядом. Она тоже складывала что-то внутри себя, и Марта почти видела этот невидимый счёт.

— Как тебя зовут полностью?