Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил
Олеся не подняла глаз от операционного поля. Где-то кровило. Небольшой сосуд, спрятавшийся в глубине. Она искала его глазами и пальцами.
— Сорок на двадцать, — сказал Назар. Его голос оставался ровным, но напряжение в нем слышалось отчетливо. — Олеся, мы ее теряем.
— Нет.
— Олеся…
— Я сказала нет.
Вот он.
Зажим. Шов. Еще один источник. Совсем крошечный, почти невидимый.
Монитор пищал тревожно. Потом тон стал ровнее. Потом вдруг сорвался.
— Остановка, — сказал Назар.
— Дефибриллятор.
Разряд.
— Нет ответа.
— Еще.
Второй разряд.
— Прямая.
— Адреналин.
Галина подала шприц. Олеся ввела препарат.
Секунды стали тяжелыми, как камни.
Три. Пять. Восемь.
На мониторе появилась слабая волна. Одна. Потом вторая. Потом робкий, но настоящий ритм.
— Есть, — сказал Назар. И в этом коротком слове было столько сдержанного облегчения, что Галина на мгновение закрыла глаза.
Олеся продолжала работать еще больше часа. Проверка, ушивание, дренаж.
— Состояние? — спросила она наконец.
— Давление девяносто на шестьдесят. Пульс восемьдесят два. Держится.
— Переводим.
Когда она снимала перчатки, в операционную вошел Максим Степанович. Он посмотрел не на нее, а на монитор, на закрытую рану, на маленькое тело под простыней.
— Живая? — спросил он.
— Живая.
Пауза.
— Везет тебе.
Олеся промолчала.
Он уже развернулся, но вдруг остановился.
— Хорошая работа, — сказал тихо, почти неохотно.
И вышел.
В коридоре ждала Лариса. Она поднялась так резко, будто всё это время сидела на пружине. В ее лице страх и надежда смешались до боли.
— Операция закончилась, — сказала Олеся. — Катя в реанимации. Состояние тяжелое, но стабильное.
Женщина закрыла лицо руками. Не заплакала. Просто стояла, словно ей нужно было куда-то спрятать напряжение, которое держало ее все эти часы.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Спасибо вам.
Она полезла в сумку и достала сложенные деньги.
— Это всё, что у нас есть. Я понимаю, мало, но…
— Не нужно, — сказала Олеся.
— Пожалуйста. — Голос Ларисы внезапно стал тверже. — Я хочу. Не как оплату. Как благодарность. Я не могу иначе.
Олеся посмотрела на нее. Потом взяла деньги.
— Спасибо, — сказала она.
Лариса кивнула быстро, будто боялась, что врач сейчас передумает, и ушла к лифту, туда, где ей велели ждать новостей о дочери.
В ординаторской Олесю никто не поздравил. Марченко читал газету. Остапенко разговаривал по телефону. Когда она вошла, никто даже не поднял головы.
Она достала блокнот и написала одну строку.
Потом убрала его в карман и пошла на обход.
Через три дня Катя попросила есть. Галина сообщила об этом Олесе между делом, и Олеся позволила себе улыбнуться. Маленькой улыбкой, почти незаметной, пока никто не смотрел.
А следующим утром в палате мужчины с татуировкой дракона она увидела, что он сидит.
Не лежит — сидит. Неловко, опираясь на подушки, с закрытыми глазами, будто собирал силы по частям. Когда она вошла, он открыл глаза и посмотрел на нее уже иначе. Не пусто. В этом взгляде появилось внимание.
— Доброе утро, — сказала Олеся.
— Доброе, — ответил он хрипло.
— Помните меня?
