Коллеги посмеялись над молодой врачом, отправив её к бездомному пациенту, но осмотр неожиданно всё изменил

Больше он ничего не сказал. Через несколько минут снова уснул, но уже не провалился в тяжелое бессознание, а заснул ровнее, спокойнее.

Олеся сидела у его кровати еще немного.

Огонь. Бег. Темнота.

Это могло быть галлюцинацией. Остатком сна. Обрывком прошлого. Чем угодно.

Но это было чем-то.

На следующий день Мирон Павлович осмотрел пациента. Вышел из палаты с тем же спокойным лицом, с которым, вероятно, сообщал и хорошие, и плохие новости.

— Состояние позволяет думать об операции, — сказал он Олесе. — Но не сейчас. Ему нужно восстановиться после первой травмы и лапаротомии. Минимум три недели.

— А если не оперировать?

— Будет жить, если осложнений не возникнет. Но память, скорее всего, существенно не восстановится. Старая гематома сама никуда быстро не денется.

— Понятно.

— Олесия Тарасовна, — мягко сказал Лисенко. — Вы должны понимать: даже после удаления гематомы память может не вернуться. Или вернуться кусками. Мозг — не сломанный стул. Его нельзя разобрать, заменить деталь и собрать обратно.

— Я понимаю.

— И всё равно хотите идти дальше?

— Я хочу, чтобы у него появился шанс.

Лисенко посмотрел на нее, затем коротко кивнул.

— Хорошо. Три недели.

Эти три недели превратились для Олеси в жизнь на два слоя.

Днем — отделение, обходы, операции, документы, чужая боль, чужие жалобы, усталость под глазами. Ночью и в короткие промежутки тишины — мужчина с драконом на шее.

Она пыталась рассуждать трезво.

Известно: мужчина, оставивший ее у детского дома, имел татуировку дракона. Известно: нынешний пациент имеет старую татуировку, совпадающую с описанием. Предположительно: это может быть ее отец. Требует проверки: всё остальное.

Кто он? Почему принес ее туда? Почему исчез? Что с ним случилось? Почему стал бездомным?

Она отправила официальный запрос в архив детского дома. Попросила все документы, касающиеся ее поступления. Ответ пришел через неделю: скан акта о подкидывании ребенка.

Сухие строки. Девочка, возраст примерно от шести месяцев до года. Найдена ночью у входа. Личность лица, оставившего ребенка, не установлена. Свидетель — воспитанница учреждения, девяти лет.

Имя Оксаны в документе выглядело странно. Будто маленькая девочка, которая когда-то боялась темноты и не спала ночами, вдруг снова оказалась рядом. Уже не живая, но вписанная в бумагу, официально, чернилами, навсегда.

В показаниях, записанных взрослой рукой с детских слов, было: «Дядя высокий. Куртка темная. На шее рисунок, похожий на дракона. Он стоял, потом ушел по улице». Рядом кто-то когда-то нарисовал стрелку.

Больше ничего.

Олеся сложила распечатку и убрала в ящик.

На второй неделе случилось то, к чему она не готовилась.

Привезли девочку. Семь лет. Звали Катя.

Ее мать, Лариса, сидела в приемном покое с серым лицом и руками, которые дрожали так мелко, будто замерзли. Девочка лежала на каталке почти без сознания. Маленькая, хрупкая, с бесцветными от боли губами и русыми волосами, прилипшими ко лбу.

Диагноз был тяжелый: острый некротизирующий энтероколит с перфорацией. Не аппендицит. Куда опаснее. Особенно у ребенка. Некроз шел быстро, перитонит уже разворачивался.

Максим Степанович посмотрел снимки и промолчал. Остапенко сказал, что только вышел из другой операционной и руки у него «не те». Третий хирург, пожилой осторожный Марченко, покачал головой:

— Я за такое не возьмусь. Шансов почти нет. Только показатели отделения испортим.

Олеся стояла у стены и слушала.

Потом посмотрела на девочку. Катя была совсем маленькой. В промежутках между болью она открывала глаза, и в них оставалось живое испуганное «пожалуйста», которое она уже не могла произнести.

— Я беру, — сказала Олеся.

Марченко посмотрел на нее почти с жалостью.

— Олесия Тарасовна, это не тот случай, на котором нужно доказывать смелость. Если ребенок умрет на столе, ответственность будет ваша.

— Если мы не начнем сейчас, она умрет не на столе, — сказала Олеся. — В операционную.

В коридоре мать девочки схватила ее за рукав.

— Вы спасете ее?

Олеся посмотрела женщине в глаза.

— Я сделаю всё, что смогу.

Это был честный ответ. И Лариса, кажется, поняла, что большего сейчас никто не имеет права обещать.

В операционной рядом с Олесей снова были Галина и Назар. Они уже работали с ней без лишних слов. Катя лежала на столе маленьким неподвижным телом, и от этого операционная казалась слишком большой.

Первый разрез.

Некроз оказался шире, чем показывали снимки. Так бывает. Этого всегда надо ждать. Олеся иссекала пораженный участок, проверяла края, искала живую ткань, оценивала кровоснабжение. Там, где нельзя было торопиться, она замедлялась. Там, где промедление стоило жизни, работала быстрее мысли.

В середине операции давление у Кати начало падать.

— Объем, — сказал Назар. — Еще кровь. Быстро.

— Идет, — ответила Галина.

— Давление?

— Пятьдесят на тридцать. Ниже…