Лариса собирала мужа на юбилей и решила выбросить старый костюм, пока не нашла в кармане неожиданную вещь
Когда за ним закрылась дверь, Оксана выдохнула так, будто до этого долго держала воздух в груди. Десять лет она безукоризненно исполняла роль жены при талантливом муже: внимательной, тихой, благодарной, всегда готовой восхищаться. Собственные желания она убирала глубоко, как ненужные зимние вещи в дальний ящик. Гордей был не скуп, дарил ей платья, сумки, отпускал на морское побережье или в санаторий среди гор, где чистый воздух и полезные процедуры обещали вернуть ей свежесть и спокойствие. Она всё это ценила. Но всё чаще ей нравилось не море и не горы, а редкие часы одиночества в дорогой, слишком правильной квартире.
В одиночестве квартира переставала быть декорацией при Гордее. Можно было не угадывать его настроение по шагам в прихожей, не торопиться с ужином, не поправлять подушки на диване так, как он любил. Можно было налить себе чай в первую попавшуюся чашку, а не в тонкий фарфор, который муж считал достойным их уровня. Эти мелочи казались смешными, но именно из них складывалось ощущение, что у неё всё ещё есть собственные руки, собственный выбор и право дышать не по чужому ритму.
В такие минуты Оксана чувствовала себя странно: то ли хозяйкой без власти, то ли фрейлиной при домашнем короле, то ли женщиной, которой давно пора было бы вспомнить собственный голос. Она уважала Гордея, признавала его талант, знала цену его труду. И всё же иногда внутри поднималась почти крамольная фраза из старой пьесы о том, что служить можно с радостью, а прислуживать — тошно. Гордей часто репетировал дома, и жена невольно выучила столько классических цитат, что могла бы спорить с любым театроведом. Но именно эта мысль цеплялась за неё сильнее прочих.
С новым костюмом можно было повременить. Оксана достала из шкафа старый комплект, который Гордей велел пристроить, и позвонила отцу. Как она и ожидала, Степан Артемович отказался почти сразу. Бывший военный, человек прямой и упрямый, все эти пиджаки, жилеты и тонкие ткани презрительно называл «театральными финтифлюшками». После службы он окончательно перешёл на спортивные куртки и удобные брюки, а менять свой образ на светского щёголя не собирался ни за какие уговоры.
Оксана слышала в его ворчании не только неприязнь к чужому гардеробу. Отец никак не мог простить зятю главного: в семье так и не появились внуки. Он редко говорил об этом прямо, но каждое его молчание рядом с Гордеем становилось тяжёлым. Оксана не пересказывала отцу тот давний разговор с мужем, после которого тема детей будто оказалась запертой на замок.
Тогда Гордей сказал ей спокойно, но так твёрдо, что спорить было почти невозможно:
— Оксана, ты должна однажды и навсегда выбрать: я или возможные дети. Я с самого начала не скрывал, что расширять семью не намерен. Тебя это не остановило. Мы поженились, живём хорошо, я тебя обеспечиваю, ни в чём не обделяю. Не возвращайся к этой теме. Я всё равно скажу «нет», а тебе будет больно это слышать.
Она тогда смолчала. Не была Оксана из тех женщин, кто решается на тайную беременность, а потом ставит мужа перед фактом, надеясь на чудо. Она выбрала то, что уже имела, и годами убеждала себя, что спокойная обеспеченная жизнь — тоже судьба, не самая плохая. Иногда, проходя мимо детской площадки, она задерживала взгляд на чужих малышах, но тут же отводила глаза, словно застали её за чем-то непозволительным. К капризам Гордея она привыкла. Тем более он часто уезжал по делам, задерживался в театре, пропадал на репетициях, и тогда у неё появлялась свобода. Несколько часов без его голоса хватало, чтобы собраться, снова надеть мягкую улыбку и встретить мужа так, как он привык.
Старый костюм, расправленный на плечиках, выглядел почти новым. Ни потёртостей, ни вытянутых локтей, ни ослабленных пуговиц. Фасон был добротный, ткань — дорогая, вещь могла бы служить ещё долго. Оксана провела пальцами по лацкану и вздохнула. Но решение Гордей менял редко. Если костюм ему надоел, значит, его жизнь в этом шкафу закончилась…
