Май 1953 года. 6 подростков сбежали из колонии в лес. Вернулся только один. Полностью седой. То, что он рассказал, засекретили на 70 лет

Колония №7 стояла посреди леса, в 40 километрах от ближайшего жилья.

Добраться туда можно было только по одной дороге — разбитой грунтовке, которую весной и осенью размывало так, что даже грузовики вязли по самые оси. Бараки деревянные, почерневшие от времени и сырости, стояли рядами за двойным забором из колючей проволоки.

По углам — вышки с часовыми, по периметру — овчарки на длинных цепях, злые, голодные, натасканные рвать человека по команде. Нас там было около двухсот человек. Дети осуждённых по политическим статьям, беспризорники, подобранные на вокзалах и рынках, малолетние преступники, воришки, хулиганы, те, кому не повезло родиться не в то время и не в том месте.

Мне было 14, когда меня туда привезли. Статья «Бродяжничество». Срок три года.

Родителей я не помнил, вырастила меня бабка в деревне неподалёку от небольшого города. Она умерла, когда мне было 12, и я остался один. Год скитался, ночевал, где придётся, ел, что найду.

Потом меня поймали, оформили дело и отправили сюда. Говорить я не мог с самого рождения. Бабка рассказывала, что я родился молчуном, даже не заплакал, когда повитуха шлёпнула меня по спине.

Врачи в районной больнице разводили руками. Говорили, что физически всё в порядке: язык есть, горло есть, связки на месте. Просто не работает что-то, то ли в голове, то ли ещё где.

Немой, и всё тут. Бабка не сдавалась, водила меня к знахаркам, к бабкам-шептуньям, даже в церковь возила отчитывать. Не помогло.

Зато она рано, лет с пяти, научила меня писать и читать. Говорила: раз языком не можешь, будешь рукой говорить, грамотный человек нигде не пропадёт. В колонии немому было тяжко.

Надзиратели думали, что я их игнорирую, когда не отвечал на окрик. Били за это от души. Другие воспитанники сначала смеялись, дразнили, пытались заставить заговорить силой.

Потом привыкли. Некоторые даже зауважали, мол, молчит и молчит, ни на кого не стучит, себе на уме. Но друзей у меня долго не было, пока я не попал в барак к Андрею.

Андрей Кравченко был в колонии уже второй год, и его тут уважали все. И воспитанники, и даже некоторые надзиратели. Он был высоким и крепким; в свои пятнадцать лет выглядел старше.

Сын репрессированного: отца много лет назад расстреляли, мать сгинула в лагерях. Андрей не озлобился, не сломался. Держался прямо, глядел в глаза, никогда не жаловался.

За это его и уважали. Он первый подошёл ко мне, когда меня перевели в его барак. Оглядел внимательно, потом кивнул.

«Ты тот немой, да? Писать умеешь?» Я кивнул. «Хорошо, мне такие нужны. Кто молчит, тот видит больше других».

С того дня я был с ними. Нас было шестеро. Кроме меня и Андрея.

Сёмка Мельник, четырнадцать лет, балагур и весельчак, умел смешить, даже когда жрать нечего. Василий Дорошенко, тринадцать, тихий как мышь, делал, что скажут, никогда не спорил. Иван Савченко, четырнадцать, нервный, дёрганый, боялся всего, но от Андрея не отходил ни на шаг.

И Павел Ткаченко, пятнадцать, здоровый как бык, кулаки как кувалды, упрямый до одури. Жизнь в колонии была такой, что врагу не пожелаешь. Подъём в шесть утра, в любую погоду.

Зимой темно и минус тридцать, летом гнус жрёт живьём. Завтрак — миска жидкой баланды, где крупинка за крупинкой гоняется. Потом работа.

Лес валить, брёвна таскать, пилить, колоть. Норма такая, что взрослый мужик сдох бы. Не выполнил норму — карцер, пайку урезают, бьют.

Обед снова баланда, иногда с куском чёрного хлеба, если повезёт. Потом опять работа до темноты, ужин, то же самое, отбой в десять. И так каждый день, без выходных, без праздников, без продоху.

Зимой умирали от холода и болезней, летом от голода и истощения. Тела вывозили на телеге за ворота, хоронили где-то в лесу, в безымянных ямах. Никто не плакал, нечем было плакать, слёзы давно высохли.

Надзиратели были разные: кто-то просто равнодушный, а кто-то такой садист, каких ещё поискать. Начальник колонии майор Черненко был из вторых, любил наблюдать, как наказывают, улыбался при этом. Мы его боялись больше, чем волков в лесу.

В марте умер руководитель страны. Новость дошла до нас не сразу, где-то через неделю. Надзиратели ходили растерянные, шептались между собой.

Режим немного ослаб. Нас даже не выгнали на работу в тот день, когда об этом объявили. Сидели в бараках, слушали по радио хриплый голос диктора, траурную музыку.

Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то тайком радовался. Мы, пацаны, не очень понимали, что это значит. Но Андрей понял.

Вечером Андрей собрал нас в углу барака; глаза у него горели. «Слушайте сюда! Руководитель страны сдох, это шанс! Сейчас там, в столице, такая грызня начнётся, что про нас забудут! Охрана расслабится, бардак будет, надо бежать!» Сёмка присвистнул. «Куда бежать-то? Лес кругом, сдохнем!» Андрей помотал головой.

«Не сдохнем! Я всё обдумал. На юг пойдём. Там через четыре-пять дней железная дорога».

«Сядем на товарняк, уедем. Главное, из леса выбраться». Мы молчали.

Каждый думал о своём. О том, что в колонии ад. Но лес — это тоже смерть…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇