Малыш бедной горничной заполз в кабинет главаря банды…

— Работу ты не потеряешь, — сказал он.

Оксана смотрела на него, не двигаясь. На её лице оставался тот же испуг, только теперь к нему примешалось недоумение. Она даже взглянула на малышку, будто там можно было найти объяснение услышанному.

— Простите… Я не поняла.

— Увольнять тебя я не собираюсь.

Пришлось повторить это ещё раз. Сам он говорил почти деловым тоном; иначе пока не умел. Видя, что Оксана всё равно не может сдвинуться с места, Андрей распорядился пройти в гостиную и сесть. Разговаривать в коридоре он больше не хотел.

Она пошла следом, но у входа снова остановилась. Светло-серый диван был знаком ей до каждой складки: три года по пятницам она приводила его в порядок. Сесть на него оказалось труднее, чем признаться в тайно принесённом ребёнке. Наконец Оксана выбрала кресло и устроилась на самом краю, сложив руки на коленях.

Андрей сел напротив. Девочку он продолжал держать, потому что не представлял, как переложить её и не разбудить. Оксана сидела с такой прямой спиной, словно даже сейчас от неё требовали не отдыха, а безупречного выполнения новой обязанности.

— Расскажи мне, как ты живёшь.

— Что именно вы хотите узнать?

— Где отец ребёнка. Есть ли родные. Почему тебе недоступны ясли за двести тысяч в месяц, хотя ты работаешь здесь. Мне нужно понять всё, Оксана.

Она всматривалась в него, ожидая подвоха. Личный вопрос из его уст прежде почти невозможно было представить. Но он не торопил, не подсказывал удобных ответов, и понемногу недоверие уступило место усталой готовности говорить. Оксана заговорила негромко, перечисляя обстоятельства своей жизни без просьб пожалеть её.

Дочь звали Софией. Её отец ушёл из съёмной комнаты в тот день, когда узнал о беременности. Сказал, что ребёнок помешает его планам, что он пока не готов, собрал сумку и больше не появился. Где он теперь, Оксана не знала. Разыскивать его ей не хотелось.

Родители погибли в аварии на загородной трассе, когда ей было девятнадцать. Братьев и сестёр не было. В далёкой деревне оставалась пожилая тётя, но они не общались с её детства. На этом перечень людей, которых можно было назвать родными, заканчивался. В городе некому было даже ненадолго подержать Софию, пока мать занята.

За её существованием регулярно следил разве что арендодатель: первого числа проверял, пришли ли деньги за жильё. Всё остальное оставалось делом самой Оксаны. Она не жаловалась на хозяина комнаты, не пыталась сделать рассказ страшнее. Оттого Андрей особенно ясно слышал, сколько одиночества помещалось в этих будничных объяснениях.

Рядом работал частный центр «Солнечный зайчик» с круглосуточными яслями. Оксана однажды дошла туда, поговорила с заведующей в светлом кабинете и получила договор. Напечатанная сумма оказалась больше её месячного заработка. Обсуждать условия после этого было бессмысленно. Она улыбнулась из вежливости, вышла под мелкий дождь и всю дорогу домой проплакала на задней площадке троллейбуса.

Андрей не перебивал. Привычные слова утешения здесь прозвучали бы пусто, а других он ещё не находил. Перед ним сидел человек, который три года гладил его рубашки, убирал кухню, натирал полы. Он знал время её прихода и требования к её работе. О её жизни до этого утра не знал ничего.

Пять минут опоздания замечал исправно. По контракту рабочий день начинался в семь, лифт привозил Оксану в семь ноль пять. Это несоответствие его раздражало, тогда как всё, что стояло за ним, даже не приходило в голову. Теперь те же пять минут представлялись частью чужого дня, о котором он ни разу не захотел спросить.

Когда Оксана закончила, в комнате стало слышно дыхание Софии. Мать взглянула на Андрея с измученной настороженностью.

— Зачем вам всё это, Андрей Павлович? Почему вы спрашиваете?

Готового ответа не было. Милосердие никогда не относилось к его привычкам. Он не считал себя добрым человеком и не добивался такой репутации. Жизнь, которую он выбрал, учила скрывать слабость и не отвлекаться на чужие беды. Но применить эти правила к спящей у него на плече девочке вдруг оказалось невозможно.

Ещё недавно разговор завершился бы увольнением, и Андрей вернулся бы к делам. Теперь он не мог просто поставить точку. Ничего о себе ещё не решил, не знал, что станет делать завтра, однако уже понимал: притвориться, будто этого утра не было, не получится. Оксана ждала его слов, а ему самому требовалась хотя бы короткая передышка.

Он поднялся вместе с ребёнком и ненадолго ушёл в кабинет. Верхний ящик стола открывался привычным движением. Под нераспечатанными отчётами лежали чётки из оливкового дерева, оставшиеся от отца. Со дня похорон, почти двадцать лет, Андрей к ним не прикасался. Сейчас пальцы сами задержались на гладких бусинах.

Он не вынул чётки. Просто постоял у стола, чувствуя под пальцами дерево, а у плеча — тепло уснувшей Софии. Потом закрыл ящик и вернулся. Оксана не сменила позы: та же прямая спина, те же руки на коленях, то же ожидание, в котором ей было привычнее жить, чем в надежде.

— Завтра начнём менять здешний порядок, — сказал Андрей. — Пока не спрашивай, как. Я ещё сам не всё понимаю. Но дальше так, как было, не останется. Ты слышишь меня?

Она кивнула. По глазам он видел: смысла его слов Оксана не уловила, только подчинилась интонации. За большими окнами лежала река, освещённая дневным светом. Внешне квартира оставалась прежней, и лишь человек, державший ребёнка, уже не мог смотреть на неё так, как смотрел утром…