Мама сказала, что уже месяц сидит с ребёнком, хотя моя дочь в это время была рядом со мной

— Мам, — сказала я, стараясь говорить ровно, — вспомни как можно точнее. Кто привёз девочку?

Галина Петровна опустилась на диван. Мила спала у неё на руках, уткнувшись носом в шаль.

— Ты, Оксана. Я тогда была уверена, что ты. Приехала вечером. Усталая такая, нервная. Сказала, что на работе полный завал, что ты больше не справляешься. Попросила оставить Милочку у меня на месяц, пока всё не устаканится.

— Это была не я.

— Сейчас понимаю, — мама сжала губы. — А тогда зрение ещё плавало, лица расплывались, память подводила. Она была в похожем пальто, с похожей причёской, старалась говорить твоим голосом. Я решила, что просто устала и потому замечаю странности.

— Какие странности?

Мама закрыла глаза.

— Рост будто ниже. Движения другие. Ты обычно всё раскладываешь и объясняешь, а она суетилась, словно боялась задержаться. Повторяла: «Мам, никому пока не говори, мне стыдно, что я не справляюсь». Просила не звонить лишний раз. Я поверила.

У неё задрожал подбородок.

— Я думала, если начну задавать вопросы, ты решишь, что я совсем плохая стала. Я боялась показаться беспомощной. Каждый день собиралась позвонить, но потом смотрела на малышку и думала: Оксана же сама попросила. Значит, нужно помогать.

Я села рядом и накрыла её холодные пальцы ладонью.

— Мам, тебя обманули. Это не твоя вина.

— Марта? — прошептала она.

Я не ответила сразу. Имя уже стояло между нами. Возвращение сестры, её расспросы, её пристальное внимание к маминым слабостям, сумка, внезапная поездка. Всё выстраивалось в одну линию, от которой становилось тошно.

— Я не знаю, чей это ребёнок, — сказала я. — Но сумка Марты. И она знала, как тебя запутать.

Я снова набрала Тараса. На этот раз он ответил после нескольких гудков. Голос был сонный, раздражённый.

— Оксана? Ночь же. Что случилось?

— Я у мамы. Здесь ребёнок. Девочка по имени Ника. Она похожа на Милу так, что мне страшно. Ты ничего не хочешь мне сказать?

В трубке стало тихо. Слишком тихо. Я услышала только его дыхание — короткое, сбившееся.

— Тарас?

— Я прилечу утром, — наконец сказал он. — Первым рейсом. Нам надо поговорить.

Эти слова ударили сильнее признания. Значит, он знает. Значит, я была единственной, кто жил в неведении.

Я сбросила вызов и набрала Марту. Автоответчик. Я оставила сообщение, почти не узнавая свой голос:

— Марта, перезвони. Немедленно. Я у мамы. Я видела Нику. Больше не прячься.

Потом я поднялась наверх. Ника спала спокойно, сжав кулачки. Невинная маленькая девочка, которую кто-то превратил в орудие обмана. Я стояла над ней, чувствуя жалость, страх и холодную ярость. Кто бы ни сделал это, он ударил не только по мне — по маме, по её слабости, по её любви…