Мажор скрывался в подвале дома солдата, пока однажды не обнаружил за шкафом тайную комнату
Затем Максим посмотрел на центральную стену. От пола до потолка она была занята им.
На верхнем снимке он выходил из машины на костылях. Ниже сидел под пледом у служебной двери, а на следующем кадре, уже за углом, вставал, складывал кресло и помогал водителю убрать его в багажник. Ещё ниже Максим свободно поднимался по крутой лестнице и переносил тяжёлую коробку.
Справа отец встречался с посредником и передавал сотруднику центра серую папку. Снимок не показывал её содержимого, но Максим узнал обложку: перед обследованием туда положили подготовленное заключение, заполненные листы и плотный конверт.
Другие стены занимали такие же серии клиентов: беспомощность перед кабинетами, мгновенные перемены после выхода, встречи с теми же посредниками. Под отпечатками стояли номера негативов и ссылки на беседы. Крошечный служебный вход с найденной плёнки повторялся здесь десятки раз и только теперь обрёл смысл.
Максим потянулся к своему снимку, но пальцы остановились, не коснувшись бумаги. Он попытался произнести имя Марины. Губы сложились в первый слог, однако наружу вышел только короткий выдох. Рука промахнулась мимо фотографии и смахнула со стола пустую рамку.
В дверном проёме появился Павел, прижимая повреждённую руку к телу. За ним стоял Алексей Орлов с телефоном, выше на лестнице застыла Марина.
Павел посмотрел на сорванный замок и велел Алексею продолжать запись. Негативы находились здесь, копии снимков — у Алексея, а внутренние записи бывший работник центра уже передал проверяющим. Уничтожать отпечатки не имело смысла.
Максим сжал край фотографии и отпустил. Марина увидела кресло, костыли и кадры у машины. По тому, как медленно опустились её плечи, он понял: объяснение, за которое она держалась эти дни, исчезло.
— Ты говорил, что врачи ошиблись, — сказала она.
Максим мог повторить отцовские слова: не знал, доверял специалистам, симптомы были настоящими. Ещё утром эта версия казалась единственным выходом. Теперь она висела перед ним серией точных кадров.
— Я знал, — ответил он. — Кресло было постановкой. Посредника нашёл отец, но я согласился. И больше не стану говорить, что меня обманули.
На вопрос, давно ли Павел знал его имя, тот ответил: оно появилось в расследовании до отъезда, но человека в подвале он узнал лишь по центральной стене. О связи Максима с Мариной Павел не знал.
Павел сказал, что утром сообщит ведущему проверку. Максим может явиться с юристом; подвал не станет местом допроса или расправы.
Максим вернулся к столу, взял выключенный телефон и положил его рядом с сорванным замком. Затем попросил Алексея не прерывать запись. Он повторил, что расскажет юристу о подготовке симуляции, не станет перекладывать ответственность на врачей и утром явится вместе с защитником.
Марина попросила Павла поговорить. Он ответил, что не сегодня, велел ей сохранить переписку и попросил переночевать в другом месте.
Она при Алексее переслала ему копию переписки, сохранила оригинал в своём телефоне и собрала небольшую сумку. Павел не остановил её и не произнёс ни слова о том, что будет с их браком после отпуска.
Алексей убрал телефон только после того, как Максим ещё раз подтвердил согласие явиться. Павел сел на ступень, поддерживая больную руку, и молча смотрел, как Максим выправляет согнутый отпечаток.
Под утро красная лампа всё ещё горела. На верстаке лежал сорванный замок, рядом — выключенный телефон Максима, а на центральной стене человек с его лицом легко поднимал кресло, в котором ещё недавно изображал беспомощность.
